Аркадий Филев - Горизонты

— Межевик едет! Межеви-и-к!..

Сытые, сильные лошади — одна, высокая, в корню, две другие по бокам, составляли одно целое, они чем-то и впрямь напоминали большую, невиданную доселе птицу, и эта необычная серая птица, будто не касаясь-земли, неслась легко и свободно над заснеженным полем. Дуга над коренником блестела на солнце, звенела и пела.

«Вот он, межевик!» — радовался я.

Мы посторонились, уступая дорогу.

Поравнявшись с нами, тройка вдруг остановилась, и ямщик в тулупе, сидевший на козлах, спросил нас, как проехать в Осинов-городок.

— А ты, должно, межевика везешь? — спросил я и, указывая путь, махнул рукой за Кринки.

Предполагаемый нами межевик засмеялся, откинул полу черного длинношерстного тулупа и сказал мне:

— А ну, залезай, мужичок с ноготок, да показывай.

— И Колю возьмем?

— Конечно, не без него же, — ответил он.

На круглом улыбавшемся безусом лице блестело пенсне. Из жилета он достал часы на цепочке.

— Не запоздать бы, — сказал он ямщику и положил часы обратно в карман. — Семья-то большая? — обратился он ко мне.

— Не знаю, — смутился я.

— Как же это ты: мужичок, а не знаешь… Держись!

Ямщик хлестнул коренника кнутом, свистнул, и тройка опять сумасшедше понеслась по дороге. Стучали копыта лошадей, летели в стороны ошметки смерзшегося снега, бил в лицо упругий ветер, до боли в ушах звенели колокольцы. Мы с Колей, чтобы не выпасть, прижались к межевику. Я косил глаз и видел, как по сторонам теснились кусты, казалось, не мы ехали, а они, толпясь, стремительно убегали назад. Пылила снежная дорога, а тройка неслась с ухаба на ухаб, подбрасывая и укачивая нас.

Но вот ямщик осадил лошадей. Мы взглянули, а школу-то, оказывается, и проехали.

— Чего же вы молчали? — упрекнул нас ямщик.

— Поверни, пожалуйста, довезем ребят, — сказал ласково межевик. — Это я проглядел.

— Лишняя верста набежит, доктор.

— Так ты, дяденька, не межевой разве? — удивился я.

— Не межевой, к сожалению…

Тройка, обогнув школу, вытряхнула нас из саней у крыльца и тотчас же скрылась за поворотом. А в ушах все еще звенели колокольцы, с каждой минутой замирая, пока совсем не стихли.

В тот день в школе только и было разговору о тройке и неизвестном докторе. Все ходили около нас и выспрашивали, как да где мы увидели эту тройку, и кто нас усадил в сани, и о чем с нами говорил доктор. Всем хотелось побольше узнать, мы стали вдруг самыми известными людьми в школе.

На последнем уроке у нас было рисование на свободную тему. Я, конечно, стал рисовать тройку. Но тройка у меня не получалась. На чистом листе появлялся все тот же Урчал. Его я и запряг в сани. А потом принялся усаживать в сани доктора.

Рисуя, я прислушивался, о чем говорил учитель с третьеклассниками. А он, оказывается, им рассказывал о нашем докторе.

— Если на тройке и доктор, это не иначе, как сам Добряков.

— Он! Он! — закричал Виталейко и замахал руками. — У нас отец еле жив был. Свозили его в Устюг к Добрякову, тот от смерти его и выручил.

Так и решили третьеклассники, что проезжал на тройке не кто иной, как именно Добряков, самый известный и знаменитый в губернии хирург. А на тройке ехал потому, что очень торопился к больным, может, не один человек в тот день ждал его.

Я рисовал, но все прислушивался к учителю, о чем говорил он с третьеклассниками.

Михаил Рафаилович рассказывал о том, где учатся на докторов и сколько лет надо учиться и что профессия эта очень важная и нелегкая, потому и возят знаменитых докторов на тройках. Потом он достал из портфеля какую-то книжку и, раскрыв ее, прочитал:

— Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал?..

Я бросил рисовать и стал слушать учителя.

Когда учитель взглянул на меня, я снова уткнулся в тетрадь с Урчалом, запряженным в сани, и прошептал: «И вот она понеслась, понеслась, понеслась!..»

Да, это была та самая тройка, о которой теперь читал третьеклассникам книгу Михаил Рафаилович. И я, словно завороженный, все еще шептал: «Понеслась, понеслась…»

И тотчас же нарисовал сзади саней клубы снежной пыли. И вдруг громко сказал сам себе, почти крикнул:

— Теперь понеслась!

Вскоре ударили такие морозы, что говорили, будто бы замертво воробьи падали на лету. Над землей повисла дымчатая пелена. Сквозь мглистую завесу рыжий кружок солнца, отливающий медью, еле продирался, слепо брел по мутному небосклону. От неярких скупых лучей — ни тепла тебе, ни света. Дома, амбары, риги, деревья — все слилось в большое снежное пятно, деревни теперь угадывались лишь по топившимся печам. Почти целый день от деревенских изб поднимались в небо будто точеные, с розовым подпалом по краям, столбы дыма. Где высились эти столбы, подпирая низкое промерзшее небо, там и быть деревеньке. На эти сказочные столбы ехали возчики, шли пешеходы…