Аркадий Филев - Горизонты

Вскоре я примирил бабушку с Урчалом. Он хоть и был маленький, а голос уже свой подавал. Раз даже не пустил на крыльцо цыганку. И бабушка, видя нового заступника, нет-нет да и спросит меня:

— Кормил ли, парень, пустолайку-то? Вон осталось в горшке штец — налей. Хоть перестанет скулить.

Урчал мой подрастал и уже не отставал от меня.

Однажды я ходил в лес за грибами и заблудился. Уже начало темнеть, а выбраться никак не могу. В одну сторону пойду — незнакомая дорога, в другую — упираюсь в болото. Несколько раз так поворачивал. И не нашел бы дороги, если б не Урчал. Он петлял да петлял и вывел меня из леса.

— Верно, самый лучший друг, — признался я вечером бабушке.

— Пустолайка-то? — переспросила ласково она, обрадованная моим возвращением. — Ишь ведь какая нюхастая… знает, где шти-то варятся.

— Не пустолайка, а Урчал.

— Ну-ну, корми ее… бог с ней… хорошо, что нашлись.

Это уже было явное признание бабушкой моего друга. Иногда нет-нет да и спросит:

— Чего она сегодня молчит, посмотрел бы — здорова ли?

И я убегал смотреть Урчала, который спал под сенями в углу. Я залезал туда и подолгу просиживал со щенком. Я тоже разговаривал с ним, как с Рыжком.

Вскоре я узнал, что помимо Рыжка и Урчала могут быть друзьями птицы. Отчим рассказывал, что в городах они даже разговаривают человечьим голосом. Только этому их учить надо долго. Даже с отчимом однажды здоровался один попугай.

«А почему бы мне не научить какую-нибудь птичку здороваться?» — подумал я. Эта затея мне пришлась по душе. Только как найти такую птицу? Воробьи не подходят, они только чирикать умеют. Ворона — пустая птица, говорила бабушка. Голуби — святые, к ним прикасаться нельзя, — тоже бабушка сказывала. Вот разве стрижи? И поймать их легче.

У реки около ворот был крутой, обрывистый берег. Каждый год берега в половодье обрывало. Как только осядет вода, шустрые стрижи долбили на склоне для себя гнезда и выводили птенцов. Когда мы ловили на реке рыбу, стрижи летали прямо над головой, ловили насекомых на лету. Мы лепились к птичьим гнездам и нередко вытаскивали оттуда перепуганных птичек. Посмотрим на стрижика, погладим по серым крылышкам и отпустим. А потом стараемся угадать его среди других. Но чтоб обучать стрижика разговаривать человечьим голосом, этого не было.

Я тотчас же побежал на реку и вскоре держал в руках перепуганную птичку. Чувствовал, как билось в руке птичкино сердце. Стрижик испуганно крутил головой, ждал, когда я его отпущу. Чтобы приучить его, я держал на другой ладошке червяка. Пробовал кормить, но стрижик и внимания не обращал. «Сыт, видно, — думал я. — Если сыт, начнем ученье».

Я потормошил стрижа, маленькую головку с твердым острым клювиком направил в свою сторону, уставился в крохотные бусинки глаз. Первое слово надо выучить, конечно, «здравствуй». С него я и начал. «Здравствуй, здравствуй…» — шептал я.

Полдня повторял это слово, даже сам устал, а мой глупый стрижик, будто глухой, ни единого звука не издавал. Отпустить его было жалко — не прилетит, ученье так и пропадет зря. Может, завтра заговорит? И я понес стрижика домой. А где его держать? Ему надо такую же комнатку, как здесь в берегу.

На задворках, на краю ямы, стоял Кузьмовнин амбар. Из ямы мы ползали под амбар и играли там. Теперь не до игры. Я вырыл в обрыве гнездышко и сунул туда своего стрижика. В отверстие положил хлебца, зернышек насыпал. «Захочешь поесть — любое выбирай». И, чтоб стрижик не улетел, отверстие прикрыл доской.

Вечером пришел к стрижику продолжать обучение. Пришел, запустил руку в гнездо и не нашел своего друга. Ишь как обхитрил меня! Рядом с доской он продолбил отверстие и улетел.

Прибежал я домой и рассказал бабушке о беглеце.

— Дурачок, — сказала бабушка. — Птичке свобода нужна, чистое небушко, а ты, смотри-ко, куда ее запрятал. И жалости у тебя к живому существу нет.

— Как же нет, жалею, — еще больше нахмурился я. — Если б не жалел — не учил бы…

— Да разве стрижа научишь? Это другие птицы легки к ученью. Хоть меня же, научи-ко теперь азбуке. Все перепутаю. Надо с измалетства. Лучше спроси-ко тятьку, он тебе расскажет, какие птицы говорливы, какие нет.

Каждую зиму отчим уезжал на Рыжке в Лунданку на заработки.

Лунданку почему-то у нас прозвали Лондоном, потому ли, что по созвучию эти два слова немного схожи меж собой, или потому, что мачтовый лес, который заготовляли там, уходил за границу на золотую валюту. В том числе, вероятно, попадал он и в дальнюю заморскую Англию. И мужики, охочие до ярких сравнений, Лунданку и Лондон вдруг поставили рядом. Или по другой какой причине — не знаю, только какой-то веселый шутник назвал маленькую, глухую, полузанесенную снегом станциюшку Лондоном. Так это название и пристало к ней.