Аркадий Филев - Горизонты

— Земли держись, парень, она не обманет.

— Как ее держаться-то? — спрашивал я.

— Чудной, за плуг, за лошадь держись. Не изменяй родному дому. Будь хозяином на земле! Не бегай, как вон дядя Ваня…

Мать моя, напротив, была и характером, и наружностью другая. Низенькая, щупленькая, моложавая, бойкая и общительная. Ее многие в округе знали, и она знала всех. И будто вспоминая свою быстро промелькнувшую молодость, она как-то больше тянулась к девушкам, старалась поговорить с ними, сделать им что-то приятное. Порой, смотря на них, она завидовала их молодости, не раз с горькой досадой говорила:

— А я-то как провела молодые годы? И не видела… Теперь живи вот век за холщовый мех…

Хотя бабушка и ворчала, но главной хозяйкой в доме уже была не она, а мать. В тот же день она послала меня приглашать девушек к нам на вечерок. А девушки и рады были.

Мать вынесла из избы в сени светец, — иногда мы сидели с лучиной, — начистила оставшимся от дяди Вани «ершиком» стекло, добавила керосину в лампу и повесила ее под железный круг над столом.

Вскоре собрались и девушки. В избе стало оживленно и весело. Девушки расселись по лавкам и занялись своим делом: кто начал прясть, кто вязать, а Кланя Бессолова вышивала себе кофточку.

Мать принесла из сеней скамью, поставила к заборке. Посиделки без парней да гармошки не бывают. Это уж заведено: где девушки, там и парни.

Я залез на полати и, положив под голову подушку, наблюдал за происходящим в избе.

С краю сидели наши — белолицая и русоволосая Кланя, рядом — Кузьмовнина Катя, а дальше шли гостьи. Им — красный угол, передняя лавка. К девушкам с краю подсела и мать, она шила мне рукавички. У ног ее, разморившись от тепла, лежал мой Урчал.

Девушки о чем-то поговорили меж собой, пошептались и запели какую-то длинную песню. Начала ее звонкоголосая тетя Аня. Она была настоящая певунья! Я радовался и гордился ею.

выводила она негромко.

Наши купавские девушки этой песни не знали, но тоже тихонько подпевали. Тетя Аня поняла, что не все поют, и сменила песню.

начала она, и песню дружно подхватили все.

После длинных песен девушки переключились на частушки. Тут уж все пели задорно: частушки у нас самые любимые песенки. Их даже сами девушки складывали.

Вдруг на крыльце брякнула железная щеколда. Урчал насторожился. Мать схватила с шестка мигалку, — там на всякий случай горела маленькая, без стекла, лампочка, — и выглянула в сени. В дверях пиликнула гармошка.

— Пожалуйста, сюда, — сказала мать. — Не упадите, уступчик тут, — упреждала она, освещая сени.

Парни толпой вошли в избу, поздоровались, — здорово, мол, ночевали, — это у нас обычные слова привета.

— А мы еще и не собирались ночевать, — подрезала Аня, и все весело засмеялись.

Пока рассаживались парни, в избе воцарилось минутное настороженное молчание. Только одна бабушка ворчала на печи: «Господи помилуй, целая шатия… Выстудят ведь избу-то…»

Но бабушку никто не слышал, кроме меня, а по мне пусть хоть дверь настежь, только бы посиделки были подольше.

— Чего это у тебя, Александр Яковлич, гармошка-то молчит? Аль на холоду простудила голоски? — спросил кто-то.

Девушки понимающе переглянулись и уже, не ожидая гармониста, снова запели — у них тоже своя гордость. Гармонист без упрашивания должен знать свое дело.

Тут уж Александр Яковлевич, которого все звали, как и моего отца, Олей, поставил гармошку с бубенцами к себе на колени, натянул на плечо ремень. Вначале прошелся пальцами по голосам сверху вниз, будто показывая, что ни один голосок не присох от мороза. И немного поворковав, вдруг гармонь проснулась, вдруг запели лады, зазвенели колокольчики, загудели басы. А девушки тут как тут:

Изба вновь ожила. Одна песенка сменялась другой. Оля Бессолов сбросил с себя оранжевое кашне, распахнул полушубок и вошел в свою роль. Все звенело и пело в избе. Казалось, что и потолок стал выше, и стены раздвинулись. А бабушка по-прежнему ворчала: «Господи помилуй, разнесут ведь избу-то…».

Но вот гармонист, будто устав, легонько прошелся по ладам и, подмигнув приятелям, вполголоса запел: