Аркадий Филев - Горизонты

Так прошло года полтора — два. Алексей Петрович человек был трудолюбивый, рассудительный. С любой крестьянской работой справлялся успешно: сила-то у него была не в пример дяде Ване. Когда жил в Питере, на себе, слышь, кирпичи таскал на седьмой этаж.

Как-то пришел он к нам, снял картуз с лысеющей головы, сел к столу. А я уж привык к нему, не отхожу от него. «Вот бы такой тятька был», — думал я.

Он взял меня и усадил к себе на колени.

— А ты не тятька? — вдруг спросил я и начал разглядывать его.

Смотрю, а из кармана пиджака выглядывает кончик карандаша с блестящим наконечником. Вытянул я карандаш, залюбовался: «Дорогой, наверно?» А Петрович достал из другого кармана записную книжку в коленкоровой обложке и говорит:

— Вот здесь порисуй, может, и получится что…

Я начал рисовать святого с рожками. А карандаш-то и в самом деле не простой. Проведешь одним концом по бумаге — красный цвет, другим концом — совсем иной цвет, синий.

— Ай-я-яй, — удивился я. — Как же это?

— Садись поудобней и рисуй.

Пока Петрович сидел у нас, я все рисовал. И так ловко получалось, что один рисунок приколол в угол под иконы. Да и бабушке понравилось. А когда Алексей Петрович ушел, я все спрашивал, придет ли он снова.

— Брала бы ты в дом Петровича-то, — советовала бабушка. — Совсем чтокало-то разорит нас. По миру пустит, басурман. А Петрович и к парню нашему относится ласково. Пусть заместо отца ему будет.

Так появился у меня отчим. Звал я его не тятей, как все в деревне, а по-городскому — папой. Гордился перед ребятишками, что и у меня теперь есть отец. И отчим меня за родного сына считал, везде брал с собой. То на лошадь посадит, то в лес возьмет. И дяди Вани мы не стали бояться. «Теперь и у нас есть свой защитник», — не раз говорила бабушка.

Прошла зима. У дяди Вани опустела кладовка, снова ни хлеба, ни мяса, ни картошки. Оставаться на лето они не решились, стали собираться обратно в Питер.

Бабушка поставила свечку Николаю Чудотворцу, стукнулась на колени, начала креститься.

— Пусть едут… Скатертью дорога!..

По последнему санному пути отчим отвез дядю Ваню и тетю Марту с дочкой на станцию. Отвез их с одним маленьким саквояжиком.

У самого-то дяди хлеба не было, моя мать напекла ему на дорогу пирогов и положила в саквояж. Дядя не отказывался, все брал, благодарил, конечно.

С домом все обошлось спокойно. Отчим променял дяде срубы в Данилове за горницу и избу-зимовку. Имущество свое дядя быстро размотал, что продал, а кое-что и так отдал знакомым, на сохранение. Видимо, еще собирался приехать. Нам же оставил один ящик с инструментом. Не даром, конечно, с условием, чтобы отчим за это добро их на станцию отвез.

В ящике я нашел много игрушек для себя. Особенно нравилась мне телефонная трубка. Я ее каждый день ковырял, а потом совсем разобрал.

И снова мы стали хозяевами всего дома. Когда мать и отчим уходили на работу, бабушка вставала и шла в горницу. Там она подолгу рассматривала на стене семейную фотографию — деда Павла и моего отца Олю, который стоял высокий и бравый в сапогах и кепке. Верно бабушка говорила, что кудерки у него выбивались из-под кепки. Посмотрит, что-то пошепчет и уйдет. Но ей не сиделось в избе. Она шла в зимовку, заглядывала в чулан, на поветь и, вернувшись в избу, довольная, садилась на лавку со словами:

— Ну вот, теперь и тихо, слава богу.

Весна приносила для меня много неожиданного, радостного. Я с нетерпением ждал ее, частенько спрашивал бабушку, когда же на вербах появятся белые барашки. А уж появятся они — весна не за горами. Но раньше всех весну предсказывали птицы. Как только на солнечной стороне под застрехами домов начиналось оживленье воробьев, бабушка говорила, что зима повернула на лето. Я радовался каждой сосульке, свисавшей по утрам с крыши, каждой лужице на припеке у крыльца, каждой крохотной проталинке.

С приближением весны особенно быстро менялся снег. Еще недавно на полях лежал крепкий наст, звенящий и гулкий, даже на лошадях по нему ездили, а тут, смотришь, хрустящая корка размякла и снег податливо осел. За какие-нибудь сутки-двое деревья за окнами стали словно выше, около стволов образовались лунки. Мне казалось, через них дышала земля. И дороги менялись на глазах: они быстро теряли мартовский глянец, начинали темнеть и горбиться. Значит, вот-вот и проталинки появятся.

Первая проталинка всегда оглавлялась у Кузьмовниного дома. Мы тотчас же переползали через сугроб на оглавившийся кусочек земли, влажный и еще холодный, сбрасывали с ног обутки и босиком принимались бегать наперегонки. И тут уж нам никто не мешал.