- ...разбудить Восток! Но хватит ли сил?
- Хватило б жизни! - Мишель, кажется, шутит: удивительное умение приземлять высокопарность. - От всех я блюд хотел отведать разом, и сытым не наелся. Вот он, настоящий кавказец, прискакавший сюда с пестрыми уланами, ведомый седым генералом, разбудил Восток, а сам уснул. А я, между прочим, тоже намерен разбудить, но кого - еще не решил. Кстати - ваш Восток уже разбудили: пророк Шамиль! Такая каналья, охотимся за ним, пытаемся взять, да он ускользает.
Одна охота уже была (одна ли?): обманут посланный бароном Розеном генерал Реут - занять Унцикуль и, если удастся, Ашильту, местожительство Шамиля, а тот, встреченный заявлениями горцев о покорности, не пошел дальше Ирганая и вернулся в Темир-Хан-Шуру, а Шамиль тем временем, пустив слух о трусости царских войск, побоявшихся идти в глубь гор, воспрянул, и все аулы от Чечни и до Аварии признали его власть; обманут генерал Фезе - вступил в Хунзах, взял Ашильту, до Шамиля рукой подать! - сжег дотла аул Ахульго и снова Шамиль обманул: выдал трех заложников (аманатов), в том числе и своего племянника, присягнул на верность императору и вынудил перемирие, ушел и возродился, как Феникс из пепла, - пепла сожженных аулов!
Будут охоты аж два десятка лет!
И Мишель, поручик Тенгинского пехотного полка, поохотится в отряде генерала Галафеева на левом фланге Кавказской линии, в Малой Чечне, хотел воды я зачерпнуть, но мутная волна была тепла, была красна.
- ...успеть бы только!
- Уже пытался разбудить! Пришлось посидеть неделю в здании главного штаба да испробовать силы в умении выводить стихи на сером листке с помощью печной сажи и вина, увы, не кахетинского.
"Вольнодумство более чем преступное!" Французская докладная Бенкендорфа и французская резолюция государя. Стихи пришли к нему по городской почте с надписью: "Воззвание к революции". По всему городу списки. Наивное "объяснение губернского секретаря Раевского о связи его с Лермонтовым и о происхождении стихов на смерть Пушкина" (ах, какие имена в чиновничьей фразе!). И кого обмануть вздумали?! "...дано для переписывания; чем более говорили Лермонтову и мне про него (о дитя! надеется перехитрить, и кого? всесильного графа Клейнмихеля!), что у него большой талант, тем охотнее давал я переписывать экземпляры".
И это нелепое, кого вздумал вспомнить! Ах, великая Екатерина!! Что-что? "Лучше простить десять виновных - какая щедрая царица! - нежели наказать одного невинного!" Очень-очень красиво сказано, а главное - ведь фраза-то какая меткая! Это ж, дурья голова, привычка такая у наших властелинов - поступать затем противно, дабы на собственном опыте изрекать вам в утешение, а кое-кому и для цитации-нотации: истины новые! Хохотали петербургские сослуживцы Ладожского, вернее, его папы, агенты Бенкендорфа (у Ладожских - это наследственное), филеры-фискалы, как удалось им обвести вокруг пальца поэта и переписчика: "А ну позволим мы вам пообщаться, будто не ведаем, тупоголовые, о вашем желании списаться!"
И посылает Раевский Лермонтову записку, желая помочь, через камердинера; а бенкендорфцы начеку, ждут! и записка - им в руки! читают, хихикают, "юнцы! юнцы!", и не таких хитрецов ловили! "Передай тихонько, просит Раевский, - эту записку и бумагу Мишелю. Я подал записку министру. Надобно, чтобы он отвечал согласно с нею, и тогда дело кончится ничем. А если он станет говорить иначе, то может быть хуже".
Потом допрос от "самого государя". Ну, сознайтесь! другу вашему ничего-ничего не будет! честью клянемся! ну, а если запретесь!! если самого государя разгневаете!! в солдаты!... Один жмет, другой спорит, чтоб доверие заслужить, авось сознается? аж до разрыва спорит, а потом, как не помогает, - "ну да, чего церемониться?! штыком к стенке приткнуть, и весь разговор!"
- Это вы рисовали? - Профиль Дубельта, начальника штаба жандармов.
- Нет, не я.
- Но нашли у вас и стихи - ваши!
Черновик! "А вы, надменные потомки!..." И сбоку фамилии тех, кто "под сению закона": Орловы, Бобрин-ские, Воронцовы, Завадовские, Барятинские, Васильчиковы, Энгельгардты, Фредериксы. Кем составлен?! Можно было б добавить еще, чья-то рука поскупилась. Лермонтова - на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк, а Раевского в Олонецкую губернию. Боже мой! И я смею роптать! Ссылка на год! А каково ему?! Иллюзия одновременной, в тридцать седьмом году, ссылки и его, и Одоевского на Кавказ. Но после двенадцати лет читинского и петровского острогов! Через год Лермонтов вернется к себе, в свой лейб-гусарский полк, в тот свет, который еще будет льстить ему. Те, которых он поносил в стихах, эти графы, князья, бароны, будут искренне льстить. И преследовать, тоже искренне, клеветой. И обида французов: будто бранил не убийцу, а всю нацию. Его убийца хладнокровно... О нем ли речь? И я смею роптать! и при ком!! Более мысль, нежели действие.
Читать дальше