Герхард Грюммер - Скитания

Таково было заявление министра. Пресса опубликовала полный текст заявления, прокрутила его через жернова комментариев, а затем обмусолила в ответах на письма читателей. На все это ушло несколько дней. Интерес общественности, однако, обратился уже к другим событиям.

В сентябре начали работать многочисленные курсы, впервые — курсы по изучению русского языка. Гербер записался на них. Занятия вел немец, который до 1919 года жил в Петербурге, а не в Петрограде и не в Ленинграде — подчеркивал он. Его мать была русского происхождения и писала ему письма на родном языке, которые он при случае не преминул показать своим ученикам.

Учебник, перепечатанный по заказу одной из благотворительных организаций, был не особенно удачным.

На курсах они дошли лишь до восьмого урока. А преподаватель утверждал, что впереди их ожидают еще большие сложности.

Герберу изрядно доставалось. Едва он переваривал материал урока, как приходилось разжевывать все Кройцману. Склонение с шестью падежами. С шестью! Старым латинянам можно было только позавидовать, у них их было пять.

Учебник становился все примитивнее. «…Крестьяне и крестьянки выходят из своих хижин на работу в поле… Вот возвращается крестьянин, ведущий тележку… Дяденька встречает нас с радостью у двери своего небольшого домика… С помощью Ивана Егор заводит лошадей в хлев…» Нужно было что-то предпринять…

Герберу было ясно, что без грамматики двигаться дальше невозможно. На «черном рынке» он раздобыл экземпляр учебника русского языка. На книге стояла дата: «Декабрь 1941 года». «…Оккупация громадной территории России требует ежедневно привлечения туда многих людей…» Ага, вот откуда дует ветер!

Единственно полезным в этом учебнике оказался параграф 58: новые словообразования. И приводились слова, которых и сам преподаватель не знал: «пятилетка» — «фюнфярплан», «тракторист» — «треккерфарер», «танкист» — «панцерзольдат», «комсомолец…». Как-то на занятиях Гербер неосторожно употребил одно из этих слов. Петербуржец насторожился:

— Откуда вы это взяли?

Гербер показал книжку. Петербуржец выхватил ее у Герхарда из рук, бросил на пол и разразился таким потоком брани, какой Гербер не слышал со времен общения с Рау:

— Проклятые большевики! Он не только безбожники, но и люди без всякой культуры! Они испортили русский язык, они испоганили его…

Гербер не стал ничего возражать и решил просто переждать грозу. Через несколько дней дебаты на эту тему возобновились. Новые словообразования или языковые искажения? Развитие словарного запаса или сохранение архаизмов? Стремительное движение вперед или реакционная рутина? Харальд Кройцман защищал новое столь умело — в этом Гербер вынужден был признаться, — что многие слушатели встали на их сторону.

Петербуржец признал свое поражение, и новые словообразования были разрешены к употреблению. Но по нему было заметно, что это решение далось ему тяжело. Другие слушатели тоже стали заглядывать в грамматику Гербера. Это было хотя и неполноценное, но все же дополнение к учебнику, выпущенному благотворительной организацией.

Старания Гербера многие высмеивали. Изучать русский язык? Этого еще не хватало! Ему давали советы, правда, не слишком благожелательные:

— Поезжай в Сибирь, там ты изучишь язык куда быстрее. Через два года ты будешь владеть им отлично. Мы представляем тебя в недалеком будущем в качестве лагерного переводчика где-нибудь в районе Байкала!

Гербер не обращал внимания на насмешки. В то время как большинство жили только сегодняшним днем, он не упускал ни малейшей возможности учиться. Он расширил свои знания в английском языке и теперь знал немного по-русски. Немного все-таки лучше, чем ничего. В одном из последних писем отец писал ему, что русский язык введен теперь во всех школах. Однако хороших преподавателей не хватало.

План возвращения пленных на родину был наконец обнародован. Военнопленные, возбужденные, толпами собирались у доски объявлений. Их свели в группы в зависимости от длительности пребывания в лагере. Кто дольше сидел за колючей проволокой, чей номер был короче — тот имел право быстрее отбыть домой. Кройцман попал в одиннадцатую группу, Гербер — в двадцатую.

Вскоре появилось объявление: «Все, кто входит в группы — первую, вторую и третью, зайти в канцелярию». «А мне придется долго ждать», — вздохнул Гербер. Небольшим утешением было то обстоятельство, что герои островов, которые считали себя интернированными и рассчитывали на преимущество, оказались в самых последних группах.