Богдан Сушинский - Батарея

«Вот как?! – про себя удивился Гродов. – Уже даже сравнивают?! Пройдет немного времени, и тебе останется только гордиться, что когда-то имел счастье быть знакомым с самой баронессой фон Лозицки».

– Ты не так прост, солдат, как поначалу могло показаться.

– Иначе меня вряд ли взяли бы в разведку. А что касается баронессы Валерии, как ее называют наши офицеры, то все, что она говорила по поводу своей родословной, подтвердилось. Где-то в Австрии даже обнаружился небольшой старинный замок, на который она может претендовать и в котором ей уже предложили поселиться. Более того, она претендует на какие-то счета в швейцарском банке. Капитан Олтяну как-то обронил: «Мне бы такую жену!», проболтавшись при этом о замке и счетах в Цюрихе. Впрочем, мог и выдумать. Но что он действительно мечтает покорить баронессу – это очевидно.

Произнеся это, пленный вопросительно уставился на Гродова, ожидая его реакции. Он уже не сомневался, что отношения русского комбата с баронессой Валерией выходят далеко за рамки служебных.

– Что еще ты знаешь о ней? – нервно потребовал капитан, прекрасно понимая, что другого случая допросить или просто поговорить с этим словоохотливым пленным ему не представится.

Но дело даже не в любопытстве. Гродову важно было знать, какими сведениями способен поделиться этот диверсант, когда его станут допрашивать в ведомстве полковника Бекетова или, что еще хуже, в НКВД.

– О баронессе вообще-то много всякого говорили. Она многих покорила своей красотой и манерами на офицерском балу в Тирасполе. Говорят, в Кишиневе она выступала перед румынскими офицерами, рассказывала о Красной армии, о ее политруках и комиссарах, о снабжении армейских частей и поведении комиссаров в подразделениях. Особенно подробно говорила о расстрелах десятков тысяч офицеров и важных русских чиновников вашим НКВД, которому по масштабам репрессий, масштабам истребления своего собственного народа гестапо или наша сигуранца и в подметки не годятся. Кстати, слышал, что вроде бы она должна была выступать в Кишиневе и перед пленными советскими офицерами. В русской разведке у нее ведь тоже офицерское звание было.

– Можно подумать, что в Кишиневе так много наших пленных офицеров! – пробубнил комбат.

– Да теперь уже немало, – с ехидцей в голосе парировал пленный. – Причем с каждым днем становится все больше. В том числе и перебежчиков.

– Хорошо, согласен: балы, парады, замки… Но ведь вас готовили к действиям в районе расположения моей батареи. Поэтому ответь мне четко и ясно, солдат: хоть какие-то сведения обо мне и моих пушках эта валькирия имперских кровей вам, то есть вашему командованию, предоставляла? – астматически задыхаясь, спросил Гродов. Причем спросил настойчиво, но вежливо, хотя в эти минуты готов был пристрелить пленного, только бы тот ни слова больше не произнес об этой своей таинственной баронессе.

– Олтяну действительно встречался с ней. Все, что он знает о батарее и ее командире, узнал от этой Валерии. Уже здесь, под Березовкой, когда в беседе с каким-то полковником, фамилии которого я не знаю, оговаривались детали нашего рейда, капитан несколько раз сослался на сведения, полученные от баронессы. При этом присутствовали все члены нашей группы. Судя по всему, штандартенфюрер СС фон Кренц не очень доверял баронессе, в отличие от капитана Олтяну, который, по-моему, безумно влюблен в нее.

– У тебя какой чин, солдат? – без какой-либо заминки спросил Гродов. – Только не вздумай по-прежнему утверждать, что ты – «рядовой Боцу». Мне приходилось видеть рядовых вашей армии, как, впрочем, и многих наших. Будучи рядовым, ты неспособен был бы столько знать, так излагать и так вести себя.

Пленный склонил голову, как провинившийся школьник.

– Вы правы, господин капитан. Настоящая моя фамилия Григореску. Когда меня мобилизовали, я оканчивал Кишиневский университет, – при воспоминании об учебе он вздохнул как о чем-то давнем и почти неправдоподобном. – И чин у меня теперь – младший лейтенант. Всего месяц назад присвоили. Если говорить по правде, когда-то я мечтал стать военным, однако в Красной армии мне, беспартийному молдаванину, вряд ли присвоили бы офицерский чин, – сокрушенно развел руками пленный, сожалея о том, что наполеоновской карьеры у него так и не получилось.

– Вот теперь в моем восприятии тебя, солдат, – так и не отказался Гродов от подобного обращения, – как и в моем понимании происходящего, все выстраивается более или менее логично.