Богдан Сушинский - Батарея

– Если у них там все получается по плану, то судно уже пять минут тому назад вышло из акватории порта, – ответил старший лейтенант Лиханов.

– В таком случае пусть рабочие еще несколько минут поспят. Разбудишь их, когда судно будет швартоваться у причала. Броневик Пробнева – в твоем распоряжении.

Он вспомнил, что Римма сказала, будто никогда в жизни не ступала на борт настоящего корабля. Связаться с ней, что ли, и предложить борт сторожевика, который способен доставить ее в город? Только вряд ли она решится оставить госпиталь, не имея вызова командования, да к тому же в такое смутное время. Но дело даже не в корабле… Гродов поймал себя на том, что подумал об этой женщине с какой-то особой нежностью. И не только потому, что Римма подарила ему несколько пленительных минут ритуального любовного омовения. Она еще и подарила ему ощущение того, что теперь он в этой жизни не одинок, что есть еще кто-то, совсем рядом; что наконец-то появилась женщина, которую хочется удивлять, само воспоминание о которой порождает некую иллюзию породненности и даже семейственности.

Просыпались ли в нем подобные чувства после знакомства с баронессой Валерией и лихой задунайской казачкой Терезией? Вряд ли. Во всяком случае, ничего подобного припомнить он не мог. Другое дело, что после близости с этими двумя женщинами в нем явственно созревало еще в инстинктах, в самой генетике заложенное чувство обладания. О да, обладания! Что было, то было… Вызывающе красивые женщины, с туго налитыми телами…

В случае с Риммой особой страсти самца он не ощутил, зато появилось некое успокоение души отшельника. Капитан вспомнил, как уже на судовом трапе перед отправкой в госпиталь один из тех полевых стрелков-пехотинцев, которые сражались бок-о-бок с пехотинцами морскими, в каком-то душевном отчаянии спросил: «Как думаете, товарищ комбат, сумеют лекари спасти меня?»

А когда комбат заверил, что обязательно сумеют, с еще большей грустью в голосе добавил: «А то ведь родителей у меня уже нет, а женой не обзавелся. Помру, так и всплакнуть над „похоронкой“ некому будет». Так вот, он, Гродов, человек, никогда особой сентиментальностью не отличавшийся, сегодня вдруг подумал, что теперь и у него есть кому «всплакнуть над „похоронкой“».

«Ну-ну, что-то слишком рано ты распыжился: „будет кому всплакнуть!“ – тут же попытался охладить себя Гродов. – Никакого повода для этого Римма тебе не давала. Наоборот, намекнула, что в женах твоих оказаться не рассчитывает и вообще рада будет еще раз свидеться с тобой, но уже после войны и, скорее всего, после замужества».

– Не забыть бы связаться с портовым начальством и поблагодарить за такелажников, – деликатно напомнил ему тем временем старший лейтенант Лиханов.

– Ты прав, старшой: в самом деле, нужно попросить Райкова, пусть объявит этим людям благодарность и всячески поощрит… как у них принято, как позволяют их возможности.

Сформулировав, таким образом, задание самому себе, Гродов откинулся на войлочную обивку, которой была утеплена стена командирского отсека у его лежанки, и, закрыв глаза, на несколько минут впал в какой-то мимолетный сон, в дрему, в забытье… Усталость, которой он в эти минуты поддался, не была усталостью прошедшего дня и бессонной, по сути, ночи; его могучий организм вряд ли позволил бы смять себя суетной усталостью одних суток.

Нет, она накапливалась в течение многих дней войны; дней азартного риска, штыковых атак, рукопашных боев и рейдов по тылам врага. Основа этой усталости сформировалась еще там, на «румынском плацдарме», и требовалось хотя бы два-три дня полноценного отдыха, который бы позволил Дмитрию восстановить свои силы. Но он прекрасно понимал, что подобный отдых возможен только при полной отрешенности от войны и всего, что с ней происходит.

«Утешайся тем, – назидательно посоветовал себе капитан, – что это всего лишь начало войны и что впереди тебя ждут такие передряги, такие бои и рейды, после которых все пережитое тобой до сегодняшнего утра покажется легкими маневрами для необученных новичков срочной службы». Именно с этой сакраментальной мыслью он то ли проснулся, то ли пришел в себя.

Взглянув на часы, комбат отметил, что уже семь утра и что вряд ли он нарушит этикет вежливости, если в такое время решится потревожить заместителя начальника порта Райчева.

– Ничего, что я так рано, товарищ подполковник?

– Я так понимаю, что наши портовики артиллеристов не подвели? – не стал извинять его Райчев. – А, что скажете, други мои походные? – В последнее время он обычно общался с комбатом так, словно обращался к большой аудитории.