Войо Терич - Семь бойцов

— О mamma mia!

— Скотина! — зарычал кто-то.

— Ей богу, товарищ, мы не виноваты. Сил нет.

— Разве тут прорвешься? — вздохнул Хильмия.

— Ты прав. Что можно ждать от этого марша?

Мы были беспомощны перед огромной лавиной раненых. Бесполезно было доказывать, что роты опаздывают на позиции. Измученные люди инстинктивно чувствовали беду и, преодолевая боль и слабость, пытались уйти вместе с армией. Падая, они создавали заторы. И обойти их было просто невозможно, так как справа высились отвесные скалы. Все это увеличивало состояние всеобщей растерянности. Правда, порядок соблюдался: бойцы шли со своими командирами, раненые — в своих группах. Суматоху создавали в основном тифозные. Но что с них спросишь?

Хильмия споткнулся обо что-то. Нагнувшись, он поднял винтовку.

— Кажется, скорострельная, — заметил я.

— Особый карабин. Похож на итальянский, только легче и короче. Возьми его себе, — предложил Хильмия.

Мы спустились в Мрачну Долину. Через нее лежал путь за реку. Комиссар нашей роты шагал впереди.

— Знаешь, — говорил мне комиссар Бранко, — когда мы подбирали раненых у моста, с нами был один парень. Светловолосый, худой. У него потом шрапнелью руку оторвало. И пока он был в сознании, все кричал: «Сестра, сестра!» А она потом плакала, я видел… Она пришла с той группой из Далмации. Девушки — прямо из гимназии…

— Почему ты о ней вспомнил? — спросил я.

— Я ведь учитель. И она мне в ученицы годится. Она еще совсем ребенок. В седьмом или восьмом классе. Как бы себя чувствовали эти, если б их дочкам пришлось бродить по лесам?

— Кто?

— Видные граждане Рима.

— Они в церковь ходят со своими дочками, — заметил я.

А почему с сыновьями не ходят в церковь?

— Не валяй дурака! — сказал я. — Сыновья их здесь…

Осмотрев склон, мы опять увидели итальянцев. Притулились в можжевельнике, как стадо овец! Сидят и жуют что-то. Двое курят.

— Что это значит? — спросил по-итальянски Хильмия.

Чей-то плаксивый голос стал объяснять:

— Capitano! Camarado, Comisaro! Ми носил те раненый. Нельзя шагать, босой ми. Ми тут-то удариль нога, ми не можно носил те тяжелый люди.

— Те тяжелый люди, — передразнил комиссар.

Тощий, как привидение, итальянец, закутанный в тряпки, некогда служившие ему мундиром, поддержал своего приятеля:

— Не можно, товарищ капитано.

— Хватит! — рявкнул комиссар. — Берите носилки. Сейчас же!

Итальянцы поспешили к тому месту, где бросили носилки. На них нельзя было смотреть без содрогания. Они не такие, как немцы. Мне было жаль их. Пропащие люди. Гитлеровцы сразу же расстреляют их, попади они к ним в лапы. Вот ведь — идут навстречу смерти и не знают, во имя чего!..

Вокруг было тихо. Солдаты Роммеля и Лера тоже ждут рассвета. А может, они отступают? Ведь главные наши силы прорвались. И немцы знают, что здесь — не главные?..

Мы сидели у Сутьески и ждали приказа начинать атаку…

XXVI

— И вот мы ступили в реку, — вспоминал Минер. — Вода доходила мне до пояса. Течением относило в сторону. Над рекой поднимался туман. Я ждал, что нас атакуют, пока мы находимся в воде. Однако на том берегу царил покой. Переправившись, мы сразу же двинулись к ближайшему лесу, что раскинулся на нескольких холмах. Позади шумела река. Больше ничто не нарушало тишину утра. Я видел юные лица бойцов, бледные от волнения. За горою, с которой мы пришли ночью, вспыхнула заря. Бойцы сжимали в руках винтовки. А когда мы по пересохшему руслу вышли на небольшую равнину, то увидели первых немцев.

Наша атака была настолько стремительной, что фашисты не успели прийти в себя, как мы их всех перестреляли. Но впереди были главные их позиции. Мы приближались к ним ползком.

И тут фашисты открыли ураганный огонь по всей линии и прижали нас к земле. Мы залегли в кустах. Лихорадочно щелкали затворы. Командир размещал пулеметчиков. Усталости как не бывало. Бессонница позабыта. Мы были полны решимости бороться до конца, но не могли переменить позицию. Невидимый враг тысячами гвоздей прибивал нас к земле. Потом заговорила артиллерия.

У нас было много боеприпасов, и мы не жалели огня. Трижды мы поднимались в атаку, но каждый раз они нас отбрасывали…

Минер замолчал. Теперь я знал, что это была та самая окруженная группа, которая упорно сопротивлялась справа от моего взвода.

— Кто-нибудь прорвался? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Минер.

— Было дьявольски трудно.

— Мы почти пробились, — продолжал Минер, — как вдруг нас атаковали свежие силы. Словно стая волков, они набрасывались на нашу позицию, но и этих мы отразили. Потом раздался оглушительный взрыв. Ослепительная вспышка озарила лес. Как в тумане я почувствовал, что сползаю по склону вниз. Земля была изрыта, перед глазами торчали покореженные стволы. Будто сквозь сон послышался чей-то вопль. Я попытался пошевелиться, но не смог. Пулеметы и винтовки гремели вдоль всей цепи. Над головой свистели мины. Груды осколков обрушивались на землю. Между деревьями клубился дым. Кто-то совсем рядом хрипло произнес: «Мама». Я напрягся, сдвинул наконец ногу и повернулся. Сосед был уже мертв. И тогда я рванулся всем телом и понял, что не ранен.