Евгений Савицкий - Полвека с небом

Не было ни единой свободной минуты и у меня… Штаб, пункты наземного управления боевыми действиями, аэродромы, где базировались полки корпуса, — поездки, доклады, совещания и опять поездки… И конечно, участие в боевых вылетах. Без них я не мыслил управления корпусом. Именно они позволяли мне постоянно держать руку на пульсе происходивших событий. Порой, как и рядовым летчикам, мне приходилось подниматься в воздух по нескольку раз в день: наблюдал, сравнивал, делал выводы… Если обстоятельства требовали того, вступал в бой. На моем счету уже числилось несколько сбитых вражеских самолетов…

В одном из таких вылетов, счет которым в те дни никто для себя не вел, я и напоролся на огневой заслон стрелков идущей к Новороссийску колонны «юнкерсов». Пришлось прыгать с парашютом в море…

Сейчас оно, это море, вновь лежало под крылом: присланный за мной из штаба корпуса связной самолет У-2 уже успел набрать высоту и взял курс в сторону аэродрома.

Повезло, думалось мне. Крепко повезло! И до своих вчера удалось дотянуть. И катер с моряками вовремя подоспел… Можно сказать, во второй раз родился. И где? На земле, где делал когда-то свои первые шаги, где прошло детство и юность, откуда началась дорога в жизнь… И вот теперь она, моя жизнь, как бы заново прошла перед глазами, воскресив в памяти, казалось, давно забытые подробности и детали. Будто все это — и родная Станичка, и школа летчиков, и служба на Дальнем Востоке, и начало войны, и сама война, — все это вновь еще раз прожито за те считанные, такие быстролетящие и такие емкие минуты, пока трудяга У-2 тарахтел в воздухе, добираясь до аэродрома.

«Расскажи кому, не всякий поверит, — освободившись наконец от нахлынувших воспоминаний, усмехнулся про себя я. — Верно говорится, что жизнь порой сложнее любых человеческих фантазий…» Впрочем, рассуждать о превратностях судьбы было уже некогда. У-2 заходил на посадку.

В штабе корпуса меня ожидали две новости. Парторг 812-го авиаполка капитан Н. М. Лисицын доложил, что летчики П. Т. Тарасов и С. П. Калугин посадили на аэродром немецкий «мессершмитт».

— Говорят, решили к Первому мая подарок для вас сделать, — пряча улыбку, пояснил Лисицын. — Тарасов утверждает, что вы, товарищ генерал, уже летали однажды на «мессере». Вот и привели немца, как бычка на веревочке…

— И пилот жив? — заинтересовался я.

— А что ему сделается! Матерится только по-своему, по-немецки, дескать, как это его, аса, к полосе прижали. У него там, на фюзеляже, действительно какой-то рыцарский щит намалеван. Немца сейчас майор Цыбин допрашивает.

Фашист и впрямь оказался важной птицей. И во Франции воевал, и в бомбардировках Лондона принимал участие… Ему и фамильный герб разрешили на самолете нарисовать в знак признания былых заслуг. А тут, под Новороссийском, угораздило нарваться на двух русских парней — капитана Тарасова и его ведомого лейтенанта Калугина! Начальник разведки 265-й истребительной авиадивизии майор И. П. Цыбин, допрашивавший пленного, рассказал, что фашист поначалу фордыбачил, напускал на себя важность, а потом признал в конце концов, что накопленный в Европе опыт помогает мало, что воевать с русскими не в пример труднее и что борьбу за господство в воздухе они здесь, на Кубани, кажется, проигрывают…

Если пленному летчику казалось, то мы уже твердо знали, что ни о каком господстве гитлеровской авиации в воздухе не может теперь быть и речи. Хотя противник мириться с этим не желал. Немцы, видимо, считали, что на их аэродромах вполне достаточно боевых машин, чтобы вновь изменить положение в свою пользу.

Надо сказать, примерное равенство сторон в технике все еще сохранялось. Но немцы явно недоучитывали роль человеческого фактора. Не случайно немецкий летчик сокрушался о том, что накопленный в боях над Европой опыт теперь не срабатывал. Помимо растущего день ото дня мастерства наши летчики противопоставили ему неукротимую волю к победе, проявляя поистине массовый героизм. Каждый из них знал, за что сражается, за что готов отдать, если понадобится, жизнь. А мастерство, окрыленное отвагой и бойцовским духом, всегда побеждает.

Но побед, как известно, не бывает без потерь. Говорят, будто война слепа и косит человеческие жизни подряд, без разбора. Слепа-то она слепа, но слишком часто выбирает себе жертвы из числа лучших. И вторая весть, которую я услышал по возвращении в штаб корпуса, оказалась горькой.

С одного из боевых вылетов не вернулся командир 402-го истребительного авиаполка подполковник В. А. Папков. Это был прекрасной души человек и отличный боевой командир. Стоит ли говорить, с какой болью мы переживали эту утрату. К войне привыкают, но к смерти близкого тебе человека, боевого товарища привыкнуть нельзя. И жестокая сущность войны, повседневно связывающая в один узел жизнь и смерть, ясна лишь разуму, но не сердцу. Сердце не приемлет никаких объяснений, никаких оправданий — оно просто болит. Правда, боль эта иногда благотворна. Она обнажает бесчеловечность войны, стократно умножая в сознании людей величайшую ценность мира. А мы сражались за мир: солдат умирает на поле брани, чтобы вечно жило его Отечество.