Геннадий Семенихин - Расплата

— Помнится, в тот день вы пришли, чуточку посидели и удалились с Мишей Зубковым. А над крышей нашего дома уже летали крестатые «юнкерсы», где-то близко куда-то кидали бомбы. Вы с Мишей больше не виделись?

— Нет, Александр Сергеевич, — не моргнув глазом, соврал Дронов, чтобы сразу уйти от дальнейших расспросов.

— Да, да, конечно, конечно, — закивал Якушев и забарабанил костяшками пальцев по далеко не первой свежести скатерти, глядя на которую, Дронов грустно подумал, что у них теперь и мыла-то простого нет, чтобы ее лишний раз постирать. — Да, да! — воскликнул Якушев. — Ах, какой великолепный человек Миша Зубков! Самый мужественный из всех воспитанных мною студентов. — Он понизил голос, и блеклые глаза его как-то строго и вопросительно уставились на гостя: — Так вот, инженер Дронов Иван Мартынович, ходят слухи, что за голову Михаила Николаевича Зубков а немцы большие деньги обещают… В десять тысяч рейхсмарок ее оценили.

— Я тоже эти листовки читал, Александр Сергеевич, — сдержанно вымолвил Дронов. — Одно время ими все тумбы и заборы Новочеркасска были обклеены.

— Скажите, какой злодей, — пробормотал Якушев, упорно рассматривая своего неожиданного гостя. На широком, задубелом от солнца и ветров лице Дронова блеснула усмешка.

— Каким вы его воспитали, таким и получился, Александр Сергеевич — вымолвил Дронов, и они все трое дружно рассмеялись.

— Эх, Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, — покачал головой гость и откинул со лба назад колечки волос, — неужто настало такое время, когда и мы, люди русские, перестаем друг другу доверять. Шахты, Красный Сулин, Горная — вот где сейчас Михаил Николаевич, и вы об этом прекрасно осведомлены, потому что перед отъездом он к вам заходил и, не застав вас, оставил записку.

— Верно! — обрадованно вскричал хозяин. — Ну, тогда у меня гора с плеч упала. Значит, вы с ним заодно?

— Заодно, — уже без улыбки подтвердил Дронов. — Однако вы не кричите об этом, пожалуйста, так громко, иначе на Московской улице в гестапо услышат.

— К черту! — завопил Александр Сергеевич и победоносно посмотрел на свою улыбающуюся супругу. — Принято считать, что, если человек в своей жизни посадил хотя бы одно дерево — это хороший человек. Но если педагог из своих учеников воспитал хотя бы одного героя, он дважды хороший человек. А у меня уже два воспитанника подлинные герои: Миша и вы, Ваня. Еще Гоголь изрек: нет такой силы, чтобы пересилила русскую силу. Не так, что ли? А помните, друзья, что молвил Гай Юлий Цезарь, прежде чем перейти Рубикон? Он сказал: жребий брошен. Мы это тоже говорим и еще посмотрим, что будет завтра. Цыплят по осени считают. Весь Дон знает, что по осени. И мы еще посмотрим, господа фашисты.

— Да тише, Александр Сергеевич, — улыбаясь прервал его Дронов. — У вас же в околодке староста есть.

— Да, есть, черт его побери.

— А вдруг подслушает. Свиное ухо тянется далеко.

— Ладно, будем потише, — кашлянул старик и задержал свой взгляд на огромных кулаках инженера. — Ваня! — воскликнул он. — Да разве с вашими кулаками хлипкого старосту бояться нужно?

— Надо, Александр Сергеевич, — вздохнул гость, но тотчас же поправился: — Впрочем, не бояться, а остерегаться.

Дронов покинул Якушевых в хорошем настроении и, шагая по выбоинам Аксайской улицы, не вымощенной от одного конца до другого, думал о неистребимой силе боевого духа казачьего, при котором даже такой подточенный неизлечимой болезнью старец, как Александр Сергеевич, внук мятежного донского казака, бывшего беглого холопа Андрея Якушева, а впоследствии героя войны восемьсот двенадцатого года, обосновавшего после вступления в Париж на высоком холме Монмартр первое казачье бистро, и тот не гнется под оккупантами.

На Аксайской улице каждый камень и каждая кочка напоминали о прошедшей юности, о кулачных ристалищах, о первых свиданиях с Липой. Иван Мартынович подумал о том, что скоро с ней встретится и, заглядывая в ее безбрежно-синие глаза, будет рассказывать о посещении своего любимого учителя и о беседе с ним. Он представил, каким заинтересованным станет в эти мгновения лицо жены. Но ничему этому не суждено было случиться. Его встретила заплаканная Липа. Все лицо ее было в красных пятнах, обычно выступавших от сильного волнения. На осунувшемся лице еще ярче светились тревожным светом глаза.

— Ваня, беда пришла в дом. Жорик тяжело заболел. Вот, значит, как. Пойди взгляни.

Дронов толкнул дверь во вторую полуподвальную комнату, которую и детской грешно было бы называть. Столик, заваленный раскрытыми книжками с разноцветными картинками, на них и коварную бабу-ягу, и змея-горыныча можно было увидеть, разбросанные кубики, дырявая покрышка от футбольного мяча и насос. Мальчик лежал под пестрым лоскутным одеялом, заботливо натянутым на него матерью до самой шеи, и равнодушно мерцающими глазами смотрел на появившегося отца, не обнаруживая никаких признаков радости. Наконец его потрескавшиеся от жара губы пошевелились от улыбки.