Геннадий Семенихин - Расплата

Как показалось Якушеву, голубые глаза немца потускнели, когда он неуверенно произнес:

— Ду-ма-ть? Да, да, вы правы, Александр Сергеевич, извините меня за бестактность. Гестапо имеет власть только над телом человека, но отнюдь не над его душой. Человека можно посадить в одиночную камеру, отправить в вечную ссылку на необитаемый остров, отрезать ему язык, но думать по-иному, нежели он хочет, заставить его невозможно.

Александр Сергеевич неожиданно усмехнулся:

— У нашего великого писателя Салтыкова-Щедрина один ретивый чиновник хотел было росчерком пера закрыть Америку, но потом одумался и промолвил: «Сие от меня не зависит».

Флеминг оглушительно захохотал:

— Так ведь это же великолепно сказано. Вот ваш пропуск, любезный господин Якушев. Извините за грубую солдатскую шутку с моей стороны. Попытаюсь оправдаться лишь тем, что наш общий любимец Гете в свое время изрек: «Ошибки молодости не страшны, если не таскать их до старости». А раз я еще не старик, то у меня осталось немного времени, чтобы исправиться. Постараюсь им не пренебречь.

Уже на пороге, прежде чем окончательно распрощаться со своим посетителем, немец задержал его за локоть:

— Господин Якушев, я совершенно упустил из виду. Там, в авто, положен небольшой сувенир от меня. Не обессудьте, примите.

Надежда Яковлевна с погасшими от горя глазами встретила мужа:

— Боже мой, как долго тебя не было дома. Я все уже передумала. Как хорошо, что ты живой и невредимый. А это что у тебя за сверток?

— Не знаю, — развел руками Александр Сергеевич. — Честное слово, не знаю. Давай-ка развернем.

Она принесла кривой нож и одним взмахом перерезала шпагат. Александр Сергеевич смотрел на ее натруженные, обветренные руки, обтянутые желтой кожей с взбугрившимися синими венами и горестно вспоминал о том дне, когда он впервые их расцеловал и какими они тогда белыми были у пятнадцатилетней гимназистки. И он с тоской вздохнул, подумав о том, какими безотрадными стариками они теперь стали. Будто из тумана надвинулось прошлое, канун его отъезда из Новочеркасска в Москву, их прогулка по аксайскому займищу, первый поцелуй. А теперь вместо гимназисточки с косичками и бантиками в них перед ним суетилась увядшая старушка с горькими прорезями морщин на лице.

Тем временем Надежда Яковлевна развернула оберточную бумагу и всплеснула руками от изумления:

— Саша, посмотри, да ведь это же целый продмаг. Четыре банки мясных консервов, круг копченой колбасы, сливочное масло, кофе, целлофановый кулечек с конфетами. Откуда все это? Полагаю, что не из гестапо?

— Именно оттуда, — подтвердил Якушев, нахмурив лохматые брови. — От самого генерала СС некоего Флеминга.

— Но ведь ты же… Ты, я надеюсь, никого не предавал?

— А ты и об этом уже подумала, — сердито проворчал старик. — Нечего сказать, высокого же ты мнения о своем муже после почти сорокалетнего замужества. Откуда я знаю — за что. Видно, душу хотел излить в нашем затяжном разговоре этот немец. Странный какой-то генерал, будто не от мира сего.

— Погоди, Саша, — прервала его Надежда Яковлевна. — После подробнее обо всем поведаешь. Тут без тебя Миша Зубков приходил и оставил записку. Прочти ее.

Якушев развернул листок, вырванный из ученической тетради в клеточку, и увидел всего несколько слов: «Дорогой Александр Сергеевич! Ухожу на север. Так надо. До скорой встречи. Несмотря на объявленную ценность, голова моя на моих плечах и немецкий комендант сэкономил десять тысяч рейхсмарок, столь щедро обещанных за нее. Ваш Михаил. Коллекционировать записку не рекомендую. Опасно».

На посеревшем лице Александра Сергеевича появилась бледная улыбка:

— Узнаю своего любимого ученика, он и тут шутит.

— Саша, а Миша тоже принес продовольственный сувенир, — улыбнулась старая женщина. — Банку пчелиного меда.

— Вот это да! — вдруг расхохотался старик. — Какое поразительное совпадение, Наденька. Ведь я же в один и тот же день получил подарок от генерала СС и от руководителя Новочеркасского подполья. Да пусть освятит господь лихую голову Миши Зубкова!

Дронова неумолимо тянула к себе окраина. Всякий раз, когда его К-13, выбрасывая в низкое осеннее небо столбы перемешанного с искрами дыма, бесконечно валившего из ее трубы, проносилась мимо крутого Барочного спуска, он видел из окошка знакомые строения, бугор, где раньше всегда собиралась ребятня с Аксайской улицы, даже крышу дома, под которой жила семья Александра Сергеевича. В особенности щемило сердце при взгляде на пустой, голый бугор. В мирное время там почти всегда торчали вихрастые и стриженные под «ноль» головенки окрестных мальчишек. Вырастало одно поколение, но его место на бугре немедленно занимало другое, и так же торчали другие мальчишечьи головы. Сейчас бугор был голым, как выбритая голова запорожца. В эту минуту вне зависимости от того, все ли было чисто на обозреваемом пути, Дронов салютовал родной Аксайской улице. Длинной фистулой захлебывался его маневровый паровоз.