Геннадий Семенихин - Расплата

Александр Сергеевич закивал головой и, устремляя взгляд в большой прямоугольник окна, за которым виднелось клочковатое, в осенних облаках, небо и городские крыши под ним, задумчиво продолжил:

— Один наш великий поэт написал удивительные по силе стихи:

— И звали этого поэта Федор Тютчев, — смеясь, подхватил Флеминг.

— Да с вами рядом страшно, — против воли улыбнулся и Якушев. — Вы даже нашего Тютчева наизусть цитировать можете. Если бы не этот эсэсовский, мундир, я бы всегда гордился тем, что с вами знаком! — пылко воскликнул Александр Сергеевич. — Ну что вас заставило его надеть? Лучше бы преподавали русский язык в том же самом Гейдельбергском университете.

— Господин Якушев, разрешите мне на этот вопрос не отвечать.

— Ах да, — забормотал старик и разразился долгим астматическим кашлем. — Извините, я, кажется, вторгся в недозволенную область.

Генерал миролюбиво кивнул и нажал кнопку электрического звонка, вделанного в письменный стол. Бесшумно растворилась дверь, и на пороге появился тот самый молодой офицер, который приезжал за Якушевым на Аксайскую, чтобы доставить его в гестапо. Торопливой скороговоркой Флеминг отдал ему какое-то распоряжение и, когда тот удалился, с прежним дружелюбием обратился к своему собеседнику:

— Сейчас мы позавтракаем, любезный Александр Сергеевич. Заранее извиняюсь за скромность сервировки, да и меню так же. Военное время, ничего не поделаешь, одним словом… — Генерал щелкнул в воздухе пальцами, подыскивая подходящее окончание фразы. — Одним словом, как это говорится у россиян. «Не красна изба углами, а красна пирогами». У нас же немножко наоборот: красна изба углами, — кивнул он головой на панели кабинета из хорошо отполированного дерева, — да не красна пирогами.

Молоденький офицер собственноручно внес завтрак на сверкающем никелированном подносе, поставил на стоявший рядом с письменным круглый столик.

Якушев едва не задохнулся, увидев, что было на этом подносе. Полуголодное воображение не в состоянии было нарисовать ему такую картину. Набросив на стол пеструю скатерть с затейливыми готическими башенками, фаэтонами и женскими головками, молодой офицер, будто совершая какой-то священный обряд, расставлял на ней тарелки с закусками и дымящимся бифштексом. Флеминг, прикусив в губах усмешку, искоса наблюдал за потерявшим равнодушие стариком. В довершение ко всему адъютант принес небольшие хрустальные рюмки и бутылку с коньяком.

— Как видите, трапеза соответствует нашей встрече, — гостеприимно промолвил генерал. — В особенности рекомендую коньяк. Настоящий выдержанный «мартель». Не церемоньтесь с ним, пожалуйста, Александр Сергеевич.

Якушев с тяжким вздохом наклонил голову:

— Когда-то я обожал хорошие вина и коньяки. Но, к большому огорчению, астма стала уже давно поперек этого влечения к ним.

— О! — воскликнул Флеминг. — Какая жалость. У моего отца тоже астма, и я хорошо знаю, какое это человеческое бедствие. У вас она какая: стенокардического происхождения или инфизема легких?

— Инфизема легких, господин генерал.

Флеминг сострадательно наклонил голову, вздохнул:

— У моего отца грудная. Однако одна другой не лучше. И я все же иду на большой риск. Очень прошу, как это у вас по-русски называется, пригубите хотя бы глоточек, чтобы оценить всю прелесть французского напитка. Больше всего в жизни я обожаю третью «Героическую» симфонию Бетховена, поэзию и «мартель».

Александр Сергеевич долго вдыхал в себя густой аромат коньяка, затем отчаянно махнул рукой с видом плохого пловца, который лишь по принуждению бросается в воду, выпил, смакуя, половину хрустальной рюмки.

— Какая прелесть, — громко прошептал он и несколько раз кашлянул, отчего его пепельного цвета лицо тотчас покраснело. — Вот видите, я же говорил, — заметил он, как бы извиняясь. — Вероятно, мне слишком поздно показываться в светском обществе. Я уже воспринимаюсь как некое ископаемое.

Флеминг укоризненно покачал головой:

— Зачем же так, Александр Сергеевич. Какое вы ископаемое, если с таким жизнелюбием относитесь к этой божественной влаге, если так упрямо отстаиваете свою точку зрения на кровавые события войны. Скажите, — вкрадчиво продолжал он, — а вот если бы перестала существовать наша нынешняя Германия, с рейхстагом, фюрером, национал-социалистской партией, и вместо нее появилось бы другое германское государство, с демократическим парламентом, президентом, новой конституцией, ваша бы страна такую Германию восприняла бы?