Геннадий Семенихин - Расплата

— Гм-м… — покачал белокурой головой немец. — А как, по-вашему, Гитлер в этот список попадет?

— Но ведь это же не допрос, — усмехнулся Якушев.

— Не допрос, а всего-навсего вопрос, — поправил генерал и вдруг с неизбывной горечью подумал: «Какая меж нами разница. Я — молодой, здоровый, сильный, но обреченный на гибель, и он — чахлый, сломленный болезнью, но не сломленный духом».

Якушев пожал плечами.

— Хорошо, я скажу, — промолвил он после томительной паузы. — Однажды толстый бюргер встретил на своем пути вашего знаменитого земляка Вольфганга Гете и грубо закричал: «Я никогда не уступаю дорогу дуракам!» «Зато я это охотно делаю», — ответил Гете и посторонился.

— Не понимаю аналогии, — пожал плечами Флеминг, удивленно подняв брови.

— Как мне кажется, — кашлянул Александр Сергеевич, — ваш вождь Адольф Гитлер употребил однажды такое выражение в адрес истории, и ему показалось, что она посторонилась. Однако он так и остался далек от мысли, что, сделав это, история открыла ему дорогу лишь к собственной гибели.

Произнеся все это, Александр Сергеевич спохватился: не слишком ли оскорбительно прозвучала его речь. Он увидел, что Флеминг его слушает с непроницаемым лицом, сдавив руками голову.

— Вы предрекаете нам поражение, — вздохнул он невесело. — Но как же тогда это? — Генерал подошел к висевшей на стене карте, большая часть которой была заштрихована черной тушью, и обвел ее границы тонкой указкой. — Вся Белоруссия, Украина, осажденный Ленинград, черт побери… Сталинград, в конце концов, на очереди.

Александр Сергеевич неопределенно хмыкнул.

— Что, вы не согласны? — вскричал Флеминг.

— У нас, у русских, есть прекрасная поговорка, — усмехнулся Якушев. — «Не хвались идучи на рати, а хвались идучи с рати». Если память мне не изменяет, в чем я не сомневаюсь, то не столь давно вашим офицерам и генералам выдавались специальные пропуска для участия в параде на Красной площади. И было это либо в конце ноября сорок первого, либо в начале его. Не так ли?

— Да, так, — нервно взмахнул рукой Флеминг. — Мне, разумеется, очень горько от вас об этом слышать, но вы не обращайте внимание, говорите откровенно, я привык выслушивать правду, какой бы жесткой она ни была.

Он отошел от карты и с печальным вздохом положил на место указку. Внезапно резко и отрывисто зазвонил телефон. Флеминг снял трубку лишь после пятого или шестого звонка, недовольно поморщившись при этом. Его лицо неожиданно помрачнело, лоб набух складками, линия рта стала косой, и Александр Сергеевич подумал, что, видимо, таким бывает обладатель этого большого кабинета в ярости. Вероятно, он разговаривал с кем-то из служителей русской полиции, потому что обрушился на него на русском языке:

— Сколько лет этому вашему задержанному? Ну, а кроме того, что он наклеил на афишную тумбу листовку, что он сделал еще? Ну так что же городской голова? Неужели по такому поводу надо было непременно меня беспокоить. Дайте ему, как это говорится по-русски, леща и отпустите на все четыре стороны. А папе прочитайте нотацию. Великая армия фюрера с детьми не воюет. А вы докладываете мне об этом так, словно задержали их неуловимого вожака Михаила Черного.

«Боже мой, — вздрогнул Александр Сергеевич, — ведь это же он о Мише Зубкове говорит».

Флеминг положил трубку и, беря себя в руки, тихо сказал:

— Извините, многоуважаемый Александр Сергеевич, за то, что я тут на ваших глазах утратил самообладание. Благодарю вас за эту великолепную беседу и буду рад, если наша встреча повторится. Мы беседовали с вами, как говорят пилоты наших люфтваффе и, вероятно, ваших ВВС, на полных оборотах откровенности. А теперь давайте я отмечу ваш пропуск, который, пока мы были заняты, адъютант услужливо положил на стол, и мы простимся. — Флеминг взял со стола розовый листок и приблизил к своим глазам: — О! Бумажка, — произнес он с расстановкой. — Всего-навсего презренная бумажка. Однако какую она имеет силу. Я ведь могу ее подписать или не подписать, и от этого зависит, покинете вы этот дом или останетесь его пленником.

«Нечего сказать, шуточка», — подумал Якушев, ощущая, что на большом его лбу появляются капли неприятного липкого пота. Но вдруг упрямая ярость пронизала все его старческое тело, и, с трудом ее сдерживая, он выговорил:

— Да. Это вы можете, герр генерал, потому что владеете моей судьбой. Однако вы не можете другого.

— Чего же? — прищуриваясь, спросил Флеминг.

— Заставить меня думать не так, как я думаю.