Геннадий Семенихин - Расплата

— Это кто? Зубков, что ли?

— Да. Михаил Николаевич Зубков.

— Само собой, помню. Так что же?

— А то, что за голову этого самого Зубкова, оказавшегося подпольщиком, немецкий комендант десять тысяч рейхсмарок сулит. Сам листовку читал. А вы, Ваня, за бабий подол держитесь.

— Так ведь подол-то какой, — ухмыльнулся Дронов. — Моя Липа для меня получше любой Афродиты будет.

Дронову стало смешно, и сразу как-то полегчало на душе. «Вот бы узнал старик Водорезов, что я тоже подпольщик, вот бы ахнул». Но вместо этого он стал сбивчиво оправдываться:

— Я, право слово, не виноват, меня фашисты в такие шоры взяли. Шагу лишнего не шагнешь.

Водорезов поднял воротник старенького демисезонного пальто и углубился в молчание. Так они и дошли до дома, где квартировала семья Дроновых. Спустившись в полуподвал и чуть не стукнувшись при этом о притолоку, высокий костистый Александр Григорьевич едва не чертыхнулся, но, попав в полосу яркого света, увидел встревоженную заплаканную Липу, ее синие покоряющие глаза и, улыбнувшись скорей не ей самой, а ее красоте, смущенно покашлял:

— Извините, хозяюшка, где у вас тут раздеться?

— Давайте ваше пальто, — грудным голосом угодливо сказала Липа и смущенно поправила воротничок вышитой кофточки.

Водорезов с ее помощью сполоснул руки и направился во вторую комнату этой тесной, неуютной квартиры, где на скрипучей железной кроватке в жару метался шестилетний Жорка.

— Ну, здравствуй, Георгий Победоносец, — пробасил доктор, потирая сильные жилистые ладони. — Что же ты так оплошал, дружище?

Простуженный трубный голос Водорезова громко разносился в двухкомнатной квартире Дроновых. Так и казалось, что ему было тесно под сырыми потолками.

— Подайте-ка чемоданчик, Дронов, — командовал Александр Григорьевич. — А вы, хозяюшка, полотенце чистое. А теперь оставьте нас одних с Георгием Победоносцем. Когда потребуетесь, позову.

Через несколько минут он вышел из комнаты, уложил в чемоданчик свои медицинские принадлежности и, словно испытывая терпение родителей, долго и хмуро молчал.

— Вот что, — сказал он наконец. — У вас есть возможность хотя бы на время поместить сына в сухом и более теплом помещении? Никакого воспаления легких у него нет, но подвальное помещение может до всего довести.

Иван Мартынович и Липа подавленно переглянулись.

— Право не знаю, — сказала женщина, — к родителям только.

— А кто ваши родители, если не секрет? — кашлянул Водорезов.

— Батюшка мой священник. Отец Дионисий, если вы знаете, — произнесла Липа.

— Ах, это тот, который отказался служить при немцах и читать проповедь во славу Гитлера? — трубным голосом спросил врач. — Тот самый батюшка, что публично сложил с себя сан в церкви и проклял анафему Гитлера? Здорово же он по физиономии нынешним городским властям смазал. Учитесь, Дронов, как надо поступать истинно русскому человеку в тяжкие времена оккупации. — Метнул он неодобрительный взгляд в сторону Ивана Мартыновича. — Это, разумеется, значительно большего мужества требует, нежели на вашей «кукушке» вагоны с фашистскими боеприпасами по велению коменданта станции с места на место перетаскивать. Ну, а теперь рецепты и наставления вы все от меня получили, так что позволю отвесить вам низкий поклон и удалиться.

— Нет, подождите, — неожиданно заволновался Дронов и, отлучившись в соседнюю комнату, вернулся оттуда с двадцатью оккупационными марками, зажатыми в руке.

— А это еще что такое? — гортанным голосом спросил Водорезов и вскинул голову с коротким ежиком волос.

— Это вот гонорар, — пробормотал Иван Мартынович, не очень уверенно выговаривая слово, которым ему почти никогда не приходилось пользоваться в обиходе. — За визит, Александр Григорьевич.

— А ну дайте-ка, — сказал Водорезов и, взяв предельно легкие латунные монеты у Дронова, подбросил их на своей ладони. — Последние? — спросил он.

Дронов молча кивнул.

— Возьмите назад, — строго и даже с каким-то недоброжелательством сказал врач. — Я за немецкие марки и пфенниги труд свой не продаю. Вот возвратятся наши, тогда и расплатитесь. — И ушел.

Хозяин верхнего этажа Петр Селиверстович, которого за пристрастие к спиртному даже в черные дни оккупации на железнодорожной окраине именовали по-прежнему не иначе как «гром победы раздавайся», несмотря на то что он давно уже этой песни не пел, согласился договориться со знакомым драгилем, чтобы тот за малую цену переправил больного Жорку к родителям Липы. Перед тем как тронуться с их двора подводе, он отозвал Дронова в сторону и тихо спросил: