Ванане - Дым в горах

Ануш прошла меж домов обратно в глубь городка. Медленным, тяжелым шагом они с братом касались кончиками пальцев ног рыхлой холодной земли, покрытой красными пятнами. В городке стояла мертвая тишина, и лишь шорох движений детей нарушал ее. Стекла некоторых домов были разбиты, пожар царил в других. Яркий свет ослепил их, отразившись огненным пламенем в больших детских глазах. Ануш и Арам подошли чуть ближе и резко остановились, смотря на безжалостный огонь перед ними. Он поглотил все, что мог. И в этом огне горели люди – самые настоящие, живые, прекрасные люди. Девочка больше не могла закрывать глаза брата, который все равно мало что понимал, но чувствовал. И это мерзкое, гнусное ощущение пробежалось мурашками по его телу.

Вдруг она увидела, как знакомый мужчина, объятый красным огнем, пытался ползти к детям, крича в адских муках. Дети отпрянули от него, и Ануш встала перед Арамиком, защищая его. В его крике пронеслась ужасная правда, к которой никто из них не был готов. Ни люди, ни животные. Руки мужчины, всегда занимающиеся святым делом, почернели, а сам он испытывал самую страшную боль, которую мог испытать человек. Ведь огонь объял не только его, забирая в царство мертвых, но и весь его народ, не жалея никого. Он смотрел на детей, умирая с мыслью, что его народ погибает. В глазах мужчины таилась бесконечная тоска. В последний раз остановив взгляд на толпе своих родных, близких и любимых, сгоравших в пожаре сердца одной нации, он выдохнул и прекратил борьбу за жизнь.

Рядом с языками пламени Ануш разглядела лоскут платья мамы и, незаметно для самой себя задержав дыхание, медленно села на землю, остановив свой взгляд на нем. Она легла на бок и сжалась в комок, волосами прикрывая лицо. Громкие всхлипы вырвались из девочки, закрывшейся от всего мира. Миру больше нечего было ей предложить. Боль наполнила каждую клеточку ее тела, оставив ни с чем, забрав все. Арамик же встал рядом, положив руку на ее плечо, и оглядывал дома, объятые огнем. Его сердце билось так же неспокойно, чувствуя нечто грандиозное, страшное – гибель нации. Каждая смерть отдавалась в теле ребенка острой болью, как будто каждый человек его нации был им самим, и все они являлись одним целым. Он склонился над сестрой и обнял ее, в ответ девочка сжала его руку, продолжая плакать. Ее совсем не осталось. Всю ее забрали, украли, уничтожили, и, несмотря на то, что она была жива, ее израненная душа кровоточила. Ануш, все еще держа руку брата, нашла в себе силы подняться. Она взглянула на него, чистого, невинного ребенка, и подушечкой большого пальца погладила его по щеке. Затем девочка обернулась и, совсем не боясь огня, подошла ближе и взяла лоскуток в маленькие руки. Пятясь назад, Ануш прижала его к губам, стараясь ощутить запах мамы, но его больше не было. Он будто растворился в дыме, захватившем весь городок.

– А им не больно, Ануш? – тихо спросил Арам.

Старшая сестра повернулась к нему.

– Кому, Арамик?

– Людям. Они же горят. И они кричали. Им разве не больно?

Сердце Ануш замерло, и она судорожно сглотнула, глядя на своего брата.

– Нет, мой свет, – ломающимся на осколки голосом ответила она. – Они заснули, им больше не больно, – девочка с трудом подняла краешки рта, а Арам с удивлением и некоторым волнением снова взглянул на огонь. – Они старались докричаться до Бога.

И она мысленно старалась достучаться до Него, но не могла Его найти. Он словно оставил их, предал, бросил на произвол судьбы. Таких маленьких, беззащитных, всего лишь невинных детей наказал, хотя все дети Его – целая нация – все еще преданно преклонялись перед ним в доверии. Но Ему этого оказалось недостаточно, и Он, проверяя крепость их стержня, продолжил испытывать своих самых верных земных посланников. Ануш утешала себя тем, что эти люди, вся ее семья, весь ее народ больше понадобился Богу там, средь белых облаков и белоснежных звезд, нежели здесь, рядом с ними. Однако ей было непонятно, почему Он оставил живыми ее и Арамика – детей, которым было сложнее всего сейчас на Земле.

И, несмотря на измену самого Бога, нация продолжала молиться, любить и верить. Несломленные дети сломленных родителей, народ превратился в дитя самого Иисуса Христа, который хотел поставить перед ними непреодолимое препятствие, дабы укрепить веру и силу их души. Но дети не могли услышать его слова, звук его тихих молитв, и лишь видели препятствия. Не понимая, за что им это дано, они не злились, предпочитая ненависти любовь. И любовь правила народом, ставшим сиротой идеи, непонятной ни одному иному дышащему существу во Вселенной. Объединенные невидимой нитью, люди одной веры, одной крови, одного духа стояли вместе мысленно, и каждый чувствовал другого. Ведь ненависть к человеку своего народа, своей крови рушила храмы, так бережно построенные предками. Они на самом деле являлись карточными домиками, готовыми разрушиться, если бы рознь в нации, в которой каждый был другому братом, сестрой, отцом, матерью, другом. Единственная в мире, она молилась глазами, видя боль и страдания, зная прошлое лучше самих историков, мысленно живя с теми, кого уже нет. Другие боялись ее, вечно сильную, вечно крепкую, несломленную нацию, не разбиваемую даже под ударом самого тяжелого кирпича. И даже смерть не могла забрать тех, чья душа принадлежала этим горам. И даже после смерти все они были связаны крепкой, неразрывной, вечной нитью. Они говорили взглядом. Они чувствовали друг друга, как будто являлись единым.