Моше Натан - Битва за Иерусалим

Рота Додика, продвигаясь в траншее, достигла подножия Гив’ат-Хатахмошет и залегла там в ходах сообщения западной стороны. Здесь установилась связь между командиром полка Иосефом и Додиком. Додик доложил, что рота выполнила задачу и овладела траншеями, ведущими к холму, и его западными подступами. «Ты готов продолжать и подняться на самый холм?» — спросил Иосеф. Додик ответил, что такая возможность есть. «Пока все шло легко, — сказал он. — Сумеем захватить холм сами».

Пока он вел переговоры с командиром роты, из траншей стали появляться раненые, и очень скоро картина окончательно переменилась: поле напоминало живодерню. Один из ротных фельдшеров бегал по траншеям под пулями и рвущимися гранатами. То и дело он спотыкался о согнутые приклады, разорванное и обуглившееся оружие. Рядом раздавались жуткие вопли и стоны. Фельдшер бежал на крики. К пересохшему от пыли и дыма горлу подкатывал ком, сердце бешено колотилось от всех этих несущихся со всех сторон воплей о помощи.

При первой нашей с ним встрече еще в начале пути он не тревожился за себя, — его беспокоила ответственность, возложенная на него. Он знал, что в этом бою многие падут, но что еще больше людей будет нуждаться в нем в самые трудные часы своей жизни — от него будет зависеть их судьба. Он считал, что у него слишком мало боевого опыта, и огромная, тяжкая ответственность угнетала его. Теперь он пытался доказать самому себе, что достоин оказанного ему доверия.

Он подбежал к солдату, безостановочно кричавшему «фельдшер, фельдшер». Оказалось, парня охватил припадок истерии, хотя ничего ему не угрожало. Фельдшер отвесил ему оплеуху и остановил нервный срыв. Перед тем как бежать дальше, он не забыл сказать ему несколько добрых слов. Через несколько шагов он наткнулся на тяжело раненного, исходившего страшным плачем: «Умираю… умираю…»

«Еще немного, и начнет светать, — сказал фельдшер. — За тобой придут и вынесут. Не бойся!» Он приласкал раненого, утешил его и побежал дальше, исполненный злобы, под пулями, продолжавшими полосовать по траншее. Упал на колени возле другого раненого, лежавшего в одиночестве, и ползком перетащил его в более безопасное место. Воздух снова завибрировал от пуль. Фельдшер помог раненому улечься поудобней. Тот захрипел, когда он попробовал его обследовать. Он расстегнул пропитанную кровью рубашку и отпрянул в ужасе. Под ней все было разворочено («Жуть! Жуть’»). Он принялся накладывать повязку за повязкой, усилившие боли раненого. Проклятые пули не переставали свистеть над головой.

«Я выберусь из этого живым? — спросил раненый. — Ты мне скажи, выберусь я из этого живым?»

Фельдшер кивнул в ответ и пополз на стоны третьего, лежащего в красной луже со смешанным выражением боли и удивления на сером лице. Казалось, все, чего он в жизни желал и не получил, — отныне не получит никогда, — запечатлелось в этом выражении. Фельдшер перевернул его и увидел обнаженные внутренности. Он ввел морфий, чтобы приглушить муки, а затем попытался как-то затомпонировать и перевязать брюшную полость.

Перед тем, как покинуть его, он посмотрел ему в лицо. Широко раскрытые, совершенно трезвые глаза. При полном сознании и явном понимании того, что его ожидает.

В течение всех этих часов боя фельдшер держался так, как он сам от себя никогда не ожидал, но теперь, когда рота собралась, чтобы идти на холм, его вдруг сломило. «Это случилось, — рассказывает он, — когда мне сообщили, что второй ротный фельдшер, Дидье Гутель, ранен в руку. Я отправился перевязать его. Держался он — честь и уважение. Затем хлынул поток других раненых. Их масса, а я один. Зрелище жуткое: истерзанные тела, один в сознании, другие нет, куда ни глянь — кровь. Я начал работать, как бешеный. Вводил морфий, глушил боли, отпаивал тех, кто без сознания, останавливал кровь — а были изрешеченные, как сито. Делал что мог, пока у самого вдруг не потемнело в глазах. Слабость страшная. Прислонился к стене траншеи, чувствую, накатывается на меня обморок, сейчас упаду. Чувствую, не в силах я больше видеть раненых и убитых (я не хирург, нет у меня привычки к такому — я всего лишь обыкновенный человек, да еще чувствительный). Кто-то закричал мне: «Ты тоже подцепил пулю?» Это вывело меня из транса. Я был совершенно сломлен и не думал, что оправлюсь. Но я знал, что я должен — должен во что бы то ни стало действовать, хотя и нс спасу этих людей и никто их не спасет».

Через некоторое время, когда ему полегчало, фельдшер по просьбе раненого чиркнул спичкой, и тот прикурил сигарету. При свете спички фельдшер увидел свои руки. «Я был как мясник, — говорит он, — весь в крови, но меня это больше не волновало. Я пришел в себя, внутри все словно заморозило. Теперь я работал как часы. Четко и хладнокровно обдумывал каждое движение».