Виктор Кава - Красная улица

— Но, но, не ленись, за чугункой дорога твердая, нам бы только переезд проскочить.

Пока добрались до переезда, Рябая стала белая от мыла.

Еще издали разглядел, кто караулит на полустанке: Матвей и Клим. Эти не станут обыскивать! Он даже улыбнулся, представив, как пьяные полицаи будут приглашать его спеть вместе «За дальними лесами далекие леса, красивы птички пели на разны голоса…». Потом похвалят его за голос и спросят, когда опять ждать…

Этих полицаев прислали с Черниговщины, как они говорили, на «важный объект». Один из них был толстолицый и круглый, как бочка, второй — худой, как щепка, но оба никак не могли насытиться водкой. И в обоих влезало одинаково. Спиридон не жалел для них этого добра. Всякий раз брал с собой бутылку, а то и две, чтобы задобрить полицаев. И те пропускали подводу, не обыскивая.

Размахивая кнутом и весело насвистывая, Спиридон подъехал к переезду. И улыбка исчезла с его лица. Матвей и Клим, трезвые и хмурые, даже синеватые от своей трезвости, переворачивали все вверх дном на телеге какого-то дядьки… Какая их муха укусила? И вдруг увидел немца с автоматом, он стоял возле будки и пристально наблюдал за обыском. Спиридона бросило в пот. А Матвей уже манил его пальцем. Спиридон дернул вожжи…

— Здравствуйте, господа полицаи! — Голос не предал его, прозвучал весело и звонко. — Как вам дежурится?

Полицаи, конечно, узнали его, но вида не подали.

— Что везешь? — прогундосил худой Клим.

— Известно что, — пожал плечами Спиридон, — покупки с рынка.

— А почему кобыла в мыле? — зашлепал толстыми губами Матвей. — Что там у тебя, мины?

Спиридон быстро протянул руку под траву. Там, поверх снарядов, лежал у него пистолет. На всякий случай… Этих двоих, возможно, успеет… А вот немца… И нащупал не пистолет, а… бутылку с самогоном, которую передала Мама Ярина для врача.

— Груз тяжелый, потому и в мыле. Секретный груз. Вот он, — и выхватил литровку.

Полицаи удивленно вытаращили глаза и оглянулись. Матвей вырвал из рук Спиридона бутылку, толкнул его в спину:

— Проезжай, чего стоишь?

— Спасибо, — Спиридон снял фуражку и стеганул Рябую. После пережитой тревоги на него вдруг нашла дремота…

Очнулся от толчка — наверно, колесо наскочило на камень.

Сосны уже кончились, уступив место дубкам и березкам. Впереди кто-то стоял. Спиридон узнал брата Сашка!

Сашко прыгнул на телегу; лицо его было озабоченным. Скупо улыбнулся брату. Телегу тряхнуло на колдобине, звякнули снаряды.

— Ты что, в своем уме? Неужели и через переезд так ехал?

Спиридон виновато потупился:

— Пришлось. Разве чугунку где-то в другом месте проскочишь?

Сашко заморгал веками — так делает мама, когда собирается заплакать. Но брат не заплакал, он поднес к носу Спиридона увесистый кулак и с угрозой сказал:

— Гляди мне, еще раз что-нибудь подобное отмочишь, при всем отряде сниму штаны и отстегаю крапивой. Не погляжу, что тебе скоро четырнадцать…

— Тебе хорошо, — вздохнул Спиридон, — ты кремень. А я…

— Так уж и кремень, — буркнул Сашко и, взяв у Спиридона кнут, стал сердито стегать деревья. — Нынче Миколу Ханюка не мог застрелить…

— А где вы с ним сошлись? — удивился Спиридон.

— Ходил, как и ты, курьером в Горохов. И завернул в Зеленое. Катерину навестить. А ее в Германию угнали. Ух, гады! Я к Савке… Нет дома. Я к Миколе закатился прямо в хату. Тот успел уже семьей обзавестись: жена, ребенок… «Ух ты, предатель, — говорю, — выходи-ка в сад…» А он упал, колени мои обнимает. И жена как заголосит: «Ой, не убивай Миколу, что ж я одна с ребенком буду делать?..» А Микола икает от страху и бормочет, что выгнал его Савка из полиции за плохую службу. Плюнул я и ушел… А ты говоришь — кремень…

Горько и вкусно запахло дымом. Они приближались к партизанскому отряду.

Спиридон возвращался из Маневичей. Ходил туда пешком — захромала Рябая, к тому же примелькался уже «полесский торгаш» полицаям. Вот и перевел его Конищук, как он выразился, «на ближние пешие маршруты»…

В Маневичах Спиридон должен был рассмотреть немецкий пункт, расположенный на вокзале.

Вокзал немцы обнесли высоким бетонированным забором, в заборе оставили дырки, оттуда выглядывали широкие дула станковых пулеметов. Видны они были и из окон вокзала, и даже из небольшой башни на чердаке. На ночь немцы и полицаи собирались на вокзале и просиживали там до утра. Боялись нападения партизан.