Уже под утро, в курилке, отстранённо вглядываясь куда-то внутрь себя, она произнесла:
– Страшно это… Страшно, когда люди убивают друг друга. Неправильно это, не по-человечески.
Женщина затянулась сигаретой, крепко, по-мужски, и вместе с дымом выдохнула:
– Все. Идите отдыхать. Чувствую, завтра дел побольше будет. Силы надо беречь…
Богдан посмотрел на часы, но спрашивать, когда наступит это завтра, не стал. На улице, со стороны Грушевского, тянуло жженой резиной и бензином. Вместе с густым запахом гари оттуда брели мрачные тени уставших борцов за свободу и демократию, страшных в своей угрюмой обреченности, а ведь по большому счёту у многих этих людей была уже практика революций, ещё и десяти лет не прошло со времён первой, Помаранчевой.
…Первый блин оказался комом, да таким огромным, что одним махом накрыл собою все ожидания людей на лучшую жизнь и заживо похоронил их сокровенные мечты, а сама жизнь потихоньку начала скатываться в бездонную яму, унося с собою промышленность с рабочими местами, бесплатную медицину с таким же образованием, социальное обеспечение вместе с социально незащищенными и все остальное, что ещё оставалось на плаву после развала Союза.
Как-то само собою случилось, что клятвенные обещания майданной оппозиции отошли на задний план, как только оппозиция стала властью, а вместе с обещаниями ушла в небытие и ответственность за их выполнение. В обиходе появились новые слова "приватизация" и "ликвидация", значение которых народ узнал не из толковых словарей, а испытал на собственной шкуре. Оказалось, что слова эти – близнецы-братья, и означают они отсутствие работы, пустые прилавки магазинов и полки домашних холодильников, а ещё – хроническую головную боль и жирный знак вопроса на будущем детей.
Сначала приватизация, а потом ликвидация родного предприятия не обошли стороной и Богдана, поставив крест на всех его планах и мечтах. Он никогда не забудет, как несколько часов подряд ходил возле дома, подбирая слова, чтобы сообщить своим четверым женщинам, что он, их единственный кормилец, уже безработный.
Положение спасла мама. Без всяких проволочек и обсуждений, в одностороннем порядке, она решила:
– Жить будете у меня, городскую квартиру сдадим – и вам будет сподручнее, и мне веселее.
Так они стали сельскими жителями. Шли годы. Менялась власть. Неизменным оставалось только её отношение к народу. Второй Майдан был неизбежен. Когда же это произошло, давно уставший от безденежья и временных заработков от сезона к сезону, Богдан решил ехать в Киев.
Домашние сразу же восстали. Наталья в самых резких тонах обрисовала сомнительные достижения предыдущего Майдана и назвала мужа наивным; старшая дочь, Татьяна, изучающая право, была против как абсолютная поклонница Закона; а мама жаловалась на никудышнее здоровье. Зато Ксюшенька, младшенькая, его любимица, по-хозяйски рассудила:
– Папа съездит на денёк, всё узнает и вернется. Правда, папа?
Поездка затянулась почти на два месяца. Многодневные бдения понемногу сгладили острый дефицит большинства благ цивилизации, и то, что вначале его чрезвычайно смущало или вызывало моментальное отвращение, со временем превратилось в обыденность, но Богдан прекрасно понимал, что отсутствие возможности помыться и поменять белье в ближайшем будущем скажется на его здоровье.
Так и случилось, и даже раньше, чем он ожидал – уже первая неделя съела все запасы чистой одежды, немытое тело невыносимо зудело, а от ежедневного бритья возле таза с ледяной водой на лице появились признаки раздражения.
Вот тогда и услышал Богдан от соседа по палатке, что некоторые демонстранты ходят мыться к киевлянам, проживающим рядом, на Крещатике. В ответ он посмотрел на дома, напоминающие неприступные крепости, на занавешенные непроницаемыми шторами окна, и скептически улыбнулся: "Кому нужны грязные попрошайки? Смотри, как Киев отгородился от Майдана, будто вымер, ни одна занавеска не шелохнется."
Но зуд – не тетка. Через неделю, еще маленько поколебавшись, Богдан решился, наконец, попытать своего счастья. Он долго бродил по Крещатику, выискивая дом попроще да понеприметнее, потом так же долго сидел на скамейке возле чужого подъезда, прижимая к груди узелок с последней парой чистого белья и выжидая хоть какую-нибудь старушку, готовую помочь "борцу за независимость страны".
Увы, труды его оказались напрасными – то ли на улице было слишком холодно для прогулок, то ли в доме не проживали люди пожилого возраста, но за час его томительного ожидания никто из них так и не появился во дворе. Мало того, за это время вообще никто не выходил и не заходил в подъезд дома, казалось, словно в нем совсем никто не обитает. Вот тебе и счастье.
Читать дальше