Лесли Томас - Девственники в хаки

В понедельник первого июля охота тоже была успешной. Дрисколл добыл трех, а Любезноу – двух собак. Рядовой Таскер из группы Дрисколла тоже мог похвастаться успехом: он очень метко уложил маленького тщедушного козлика, которого по ошибке принял за собаку.

В тот день Дрисколл был настроен великодушно и дал всем своим людям шанс отличиться. Таскер мог предъявить своего козла. Лонтри выпустил полный магазин в маленького, но очень злого пса – и не причинил ему никакого вреда. Капрал Брук чуть не полчаса держал на мушке небольшую дворняжку очень красивого палевого окраса, но оказался психологически неспособен в решающий момент нажать на курок.

Охота близилась к завершению. Когда ровно в полдень оба грузовика остановились на перекур у гарнизонной лавки, и люди, и машины уже покрылись толстым слоем красной и желтой пыли.

– Еще кружок? – крикнул Дрисколл Любезноу.

– Пожалуй, – пропыхтел тот в ответ. Пот обильно стекал по лицу второго сержанта, превращая пыль в грязь.

– Хочу подстрелить того хромого мерзавца, которого я упустил.

– Да, на большее тебе и замахиваться не стоит, – поддразнил Дрисколл. – Я-то присмотрел себе штучку порезвее. Настоящий иноходец!

Двигатели взревели, грузовики сорвались с места и снова помчались по дороге, ведущей к водохранилищу. Солнечный свет ложился на шоссе широкими полосами, пробиваясь между стволами деревьев и кустарниками.

Дрисколл первым увидел своего пса.

– Ату его, ату! – завопил он. Грузовик рванулся вперед, и охотники в кузове попадали друг на друга. Все, кроме Дрисколла. Крепко держась за поручень, сержант продолжал кричать во все горло, не отрывая взгляда от пятнистого существа, пробиравшегося вдоль шоссе сквозь частокол света и тени.

Любезноу тоже заметил добычу. Его водитель каким-то чудом заставил перегретый мотор прибавить обороты, и теперь обе машины, едва не цепляясь бортами, понеслись по дороге, словно два атакующих носорога, которые, храпя и задыхаясь, стараются опередить друг друга, чтобы первым растоптать врага.

– Мой! – взревел Дрисколл, поднимая карабин.

– Нет мой! – взвыл Любезноу. – Беги, песик, мчись!…

Собаке неожиданно пришло в голову убраться с дороги. Она нырнула в кювет, прокатилась по земле и стремглав понеслась по заросшей карликовыми деревцами низине. Любезноу, навострившийся в преследовании и предвидевший такой маневр, легко повторил его, но и Дрисколл не отставал. Оба грузовика свернули с дороги и помчались вдогонку за псом, превращая в пыль красную спекшуюся землю и вырывая с корнем крошечные слабые деревца.

Внезапно дворняга покатилась кувырком и юркнула в густую заросль более высоких, плотных кустов.

– Уйдет! – завопил в отчаянии Любезноу.

Грузовики затормозили, едва не встав на

дыбы, и оба сержанта принялись торопливо опустошать магазины вслед ускользнувшей добыче.

Кто-то выстрелил в ответ. Из кустов донесся один, другой, третий выстрел. Шальная пуля царапнула щеку рядового Лонтри, и на плечо ему брызнула кровь.

Охотники застыли пораженные. На какую-то страшную долю секунды Дрисколлу даже показалось, что это его выстрел задел Лонтри.

Любезноу опомнился первым.

– Засада! – заорал он. – Бежим!!!

И они бежали.

После обеда над Сингапуром показались первые высокие султаны серого дыма. Пожары вспыхнули сразу во многих местах, но лучше и веселее всего горела фабрика по переработке каучука на северной оконечности острова, вонь от которой распространилась на многие мили. Беспорядки и стрельба, начавшись на городских улицах, быстро перекинулись на близлежащие поселки.

Власти давно ожидали чего-то подобного. На острове не было ни больших свободных пространств для масштабных партизанских действий, ни густых джунглей, пригодных для укрытия, поэтому Сингапуру не грозили внезапные и опустошительные бандитские рейды, ставшие настоящим бичом Малайского полуострова. Тем не менее, и в самом городе, и в его окрестностях всегда существовали группы сочувствующих и просто недовольных, агитаторов и китайцев, просочившихся из коммунистического Китая, которые восстали, как только подвернулась подходящая возможность.

Беспорядки распространялись со скоростью лесного пожара. Годы горя и лишений, годы тайного злорадства, – ведь слишком многие были свидетелями того, как японская велосипедная пехота наголову разбила неуязвимых, заносчивых британцев, – все это вспомнилось в один миг и вспыхнуло, как сухой трут. Бунтовщики сжигали автомобили, убивали европейцев, бесчинствовали на улицах. В первый же день беспорядков солнце село в густой дым, поднявшийся над городом, по залитым кровью мостовым которого сновали возбужденные толпы. Сквозь чад и гарь едва просвечивали неоновые рекламы на здании «Катай-синема», где багровыми буквами было написано: «Город в огне» [11].