Аркадий Первенцев - Кочубей

Осторожно ступая, чтобы не слышен был скрип щегольских «румынок», отставив назад руки, подошла к Кочубею жена.

Женщина нагнулась и быстро поцеловала любимого. Но сейчас же испуганно отпрянула назад, так как Кочубей вскочил разгневанный.

— Геть! Я ще не подсказывал цилувать!

Женщина, застеснявшись, ушла на кухню. Ахмет довольно цокал языком и крутил плетью.

Неожиданно для всех вскочила Наталья, наблюдавшая эту сцену. Ее лицо горело. Белокурые волосы беспорядочно выбивались из-под платка. Она подступила к Кочубею:

— Что ты надсмехаешься?! Герой!

Кочубей привстал, состроил удивленную мину.

— А ты шо мне за указ?

— Жена она тебе или не жена?

— Жена, а як же…

— Ну, и обращаться надо, как с женой. — Презрительно бросила: — И за такую чуму Деникин мильон обещает!

Наталья вернула подругу из кухни. Отняла ее руки от заплаканного лица.

— Ты б его рогачом, — посоветовала Наталья, — почесала бы ему спину вместо Роя.

Обернувшись к комбригу и укоряюще глядя своими детскими глазами, сказала:

— А еще красный командир! За революцию…

Кочубей был смущен.

— Не могу прекословить, — оправдывался он: — Мост взяла. Кабы не девка — в сотенные б произвел.

Появился Левшаков. Откинув чуб рукой, вымазанной в саже, он торжественно отрапортовал:

— Колбаса шкварчит, как живая, пережаривается!

— Давай на стол! — обрадованно скомандовал Кочубей, садясь рядом с Кандыбиным.

Хозяйка внесла сковороду. На сковороде шипели круги колбасы. Адъютант взял из рук хозяйки сковороду и церемонно поставил ее на стол.

— Ну, моя милка, сидай с нами, — пригласил Кочубей жену, полуоборачиваясь. — Да и ты, королева, садись, гостем будешь.

— Некогда мне колбасами заниматься, — отказалась Наталья.

Настя покорно присела.

Кочубей поведал свои мысли комиссару:

— Был я, Вася, на фронте. Нельзя держать в ямках всадников. Не конное это дело. В окоп сажать надо брюхолазов. Надо, Вася, нам своей пехоты.

Он вопросительно смотрел, поставил локоть на стол и потирал пальцем шрам, что был у него чуть повыше лба. Серые его глаза были колючи. Узкие губы и властный подбородок придавали лицу сердитое выражение. Крепкая медная шея вспотела.

— Не забыл я ще того случая, як ты меня чуть штыком не запорол в Рождественском хуторе. Пехота у тебя была тогда. Добра пехота — дербентцы, да мало. Давай, комиссар, сгарбузуем свой полк, — неожиданно решил он, — бо нема надежды на их части.

— А откуда людей вербовать? — осторожно спросил комиссар. — Люди-то, пожалуй, все по частям расписаны.

— Это полдела! — воскликнул Кочубей. — Дезертиров сберем, займем буржуев, что ЦИК мобилизовал. С утра пораньше пробежим до фронта, Вася, поглядим, шо и как, а потом подадимся до Пятигорскова.

Определив молчаливое согласие комиссара, встал из-за стола, потянулся, зевнул и ушел спать.

Коротки кубанские ночки. Настя вскочила, когда сквозь щели пробивались светлые струи и, обычно незаметные, пылинки вращались в них быстро и игриво. Кочубея уже не было. За дощатыми стенками сарая жил шумной жизнью штабной двор. Цукали на коней, ругались. Кто-то, вероятно часовой, кричал:

— Комбриг на фронте! Нет в штабе комбрига. Куда прешь?!

— Аллюр два креста. От начдива Кондрашева, — обрывал часового резкий голос гонца.

В сарай не заходили. Сено в сарае было бурьянистое, засоренное. Дежурная часть держала лошадей на зеленой люцерне-отаве и ячмене.

Настя завернула постель и вышла из сарая. Во дворе, залитом ослепительным светом, на Настю никто не обратил внимания.

На фронт отправляли сало в мешках и печеный хлеб, наваленный в рундуки-пароконки. Плечистый рыжий детина, взобравшись на повозку, устанавливал в ящики с соломой кувшины с молоком и сметаной. Настя знала рыжего детину. Это был Кузьма Горбачев, старшина третьей сотни.

Кувшины Горбачеву подносила босая баба с подоткнутыми юбками. Горла кувшинов были увязаны тряпками с прослойкой отрубей, чтобы не расплескать содержимого в дороге.

Горбачев, поминутно откидывая спадавшую на глаза чуприну, очень внимательно просматривал кувшины, прежде чем умостить их в ящик. Старшина журил бабу:

— Приказываю, приказываю — на фронт только поливанные кувшины, а ты все самые кволые, леченые да выщербленные.

— Какие есть. Нема посуды в хуторе, всю порастаскали, — вяло оправдывалась женщина. — Все туда, все туда, а обратно нету возврата. Бьете же, чужого-то не жалко.