Александр Авраменко - Стальная дуга

— Все целы?!

— Ваня… Ранен…

— Что с машиной?!

— Попробую, товарищ командир…

Послышался свист стартёра, заглохший было «Лейланд» вновь ожил.

— Давай назад, потихоньку, Олег!..

На мгновение пахнуло морозным воздухом. Столяров удивился — откуда? Оплавленная дырка в борту подсказала ответ. И в этот момент вновь ударил гром… Майор пришёл в себя от острой боли и открыл глаза — его обнажённую кисть лизали языки огня. О, чёрт! Зашипев, словно рассерженный кот он выдернул из креплений огнетушитель и ударил торчащей из него головкой по стене. Ярко-красный цилиндр заурчал, и из его сопла вырвалась мутная струя пены, быстро сбившая пламя, вырывавшееся из стенки моторного отсека. Внутри сразу наступила темнота. Остро пахло горелым и ещё чем-то, мучительно знакомым. Кое-как Александр нащупал защёлку люка и с усилием отвалил тяжеленную створку — сразу стало светлее. Он перегнулся через затвор и дотронулся до виска неподвижно лежащего Дмитрия — жилка билась, но очень медленно, с перерывами. Жив… Ивана зацепило ещё раньше… Послышался еле слышный стон спереди. Кусая губы, чтобы не закричать от боли в обожжённой руке Столяров полез вперёд. Это был Олег. Он прижимал к животу окровавленные руки. Луч света падал на него из вырванной смотровой щели. «Чем же это нас так?» Вновь слабо удивился Столяров. Уцелевшей рукой полез в нагрудный карман, вытащил индивидуальный пакет и, разорвав упаковку зубами, приготовился наложить повязку, но едва оторвал руки водителя от раны, понял — парню досталось серьёзно… Осколки брони просто пришили крупное тело Сабича к металлу сиденья… «Татьяна!» Обожгла мысль. Он рванулся к ней — девушка неподвижно привалилась к разбитой рации. На толчок слабо шевельнулась и застонала.

— Жива!..

Снаружи послышался голос:

— Эй! Танкёры! Есть кто живой?

— Есть! Но все ранены! Принимай, сейчас люк открою…

Он полз по снегу, прикрываясь дымом от горящего «Черчилля», таща за собой на снятой с убитого шинели Татьяну, раненную в обе ноги. Следом пыхтели пехотинцы, подоспевшие на выручку. Радистка вновь потеряла сознание, едва Столярову удалось вытащить радистку через второй люк, обращённый к нашим. Уже снаружи майор кое-как забинтовал прямо поверх брюк её раны, перекатил на прочную ткань и пополз к своим, здоровой рукой подтягивая шинель с драгоценным грузом за собой. В висках стучало от напряжения, пот заливал глаза, мешая разглядеть то, что творилось вокруг, и когда его подхватили крепкие дружеские руки Александр схватился за кобуру, но услышав знакомую речь успокоился. И только тогда позволил себе потерять сознание. Про осколок, сидящей в его правом плече он даже и не знал…

Проснулся Столяров от того, что на него кто-то смотрел. Рефлекторно он сунул руку под подушку, где лежал его «ТТ», нащупал рукоятку, и только тогда открыл глаза — на гнутом венском стуле сидел дед. Даже не дед. Так и завертелось на языке словечко — «дедок». Маленький, щупленький, в украшенном вышивкой коротком полушубке и валяных домашнего изготовления, бурках. Хитро прищурившись, дедок посмотрел на лётчика, затем полез в карман и извлёк кисет. Молча, но внушительно, извлёк из кармана «носогрейку», набил табаком, зажёг скверную, вонючую спичку, затем пыхнул пару раз, раскуривая трубку, выдохнул облачко на удивление ароматного дыма, почему то пахнущего вишней, и только потом, после трёх невообразимо вкусных затяжек, заговорил неожиданно густым, на грани восприятия, басом:

— Ну, летун. Рассказывай.

— Чего рассказывать, дедуля?

Нахмурился Владимир.

— Где болит, что болит… Дырки в организме от огнестрела имеются?

— А… Понятно. Ранений нет. Похоже, ногу я вывихнул.

— Сейчас поглядим. Но кажется, что действительно нет…

Дед отложил в сторону свою трубку, затем закрыл глаза и повёл руками в воздухе, что-то пришепётывая про себя, затем вдруг выпалил:

— А ведь ты, сынок, не русский! Не пойму, каких кровей? На русского — не похож. На украинца, белоруса, вообще на славянина — не похож. Но и немчурой в тебе не пахнет. Непонятный ты, какой-то…

— А что, важно так? Не всё ли равно, кто за Родину бьётся? Главное — на правой стороне.

— У немцев Германия тоже права… По ихнему! А по нашему — вороги лютые, нежить нечистая! Но ты наш… Советский. Каких кровей будешь?

— Мать у меня норвежка… Отец — русский.

— Ясно… Редкость в наших краях невиданная… Трудно тебя лечит будет…