На углу, возле дровяного склада, Илиас, как всегда, остановился. Дальше шла пологая улочка, которая вела к проспекту, площадь; кофейня, киоск, принадлежащий его приятелю. В жаркое время Илиас обычно сидел перед кофейней, в плохую погоду пристраивался внутри, возле стойки, болтая с завсегдатаями, перебрасываясь шутками с официантом. За игрой в тавли и в преферанс время проходило незаметно. Зимой кофейня закрывалась в одиннадцать…
Илиас решительно повернул коляску и поехал направо, по переулку. Дрожа от волнения, узнавал он приметы хорошо знакомого пути. У дверей домов стояли, переговариваясь между собой женщины. Они равнодушно смотрели ему вслед. На мостовой Павлакис и еще несколько мальчишек гоняли мяч. Павлакис здорово вырос. Разгоряченный, он в пылу игры кричал что-то.
Илиас во что бы то ни стало должен был когда-нибудь прийти к Фани. Он долго откладывал это свидание, ждал месяцы и даже годы, потому что ему необходимо было сначала обзавестись деньгами и американскими протезами. Тогда он смог бы безбоязненно вернуться к своему прошлому. Но мечты его не сбывались, лопались, как мыльные пузыри, и с каждым днем душевная боль становилась все мучительней.
Толстые руки подталкивали колеса. Калека понимал, что он больше не в состоянии ждать, что вся его жизнь зависит от этой встречи. Не только любовь толкала его к Фани. Хотя желание мучило изуродованное тело Илиаса, к прежней любовнице его тянуло не только из вожделения. Фани была единственным человеком, способным, как ему казалось, возродить для него прошлое. Счастливое прошлое, беззаботную молодость, безвозвратно ушедшую.
Весь переулок точно дышал очарованием Фани. У Илиаса сладостно замерло сердце. Подобное чувство нетерпеливого ожидания — правда, не такое сильное, но более радостное — испытал он, возвращаясь из госпиталя. Но его болезненно ранили происшедшие дома перемены, и он знал теперь, что страшная война, продолжавшаяся в их семье, со временем изведет его окончательно. Ему никогда не удастся целиком покорить себе мать: не помогали пытки, изобретаемые им для нее, и те, на которые он обрекал себя сам. Он знал, что таким обращением он медленно убивает ее. А после того, как умрет мать, ему придется исчезнуть, уйти из дому. Когда она уговаривала его жениться на Анастасии («подумай, кто будет за тобой ухаживать, если со мной что-нибудь стрясется»), ему делалось тошно. К черту все, смешно говорить о протезах, когда не заживают раны на культях. А раздобывать деньги умеют лишь ловкие люди, не фантазеры.
Поэтому у Илиаса ничего не осталось в жизни, кроме Фани; ее образ целиком завладел его болезненным воображением. С ней в преддверье мрачного будущего связывал он последние надежды, туманные, неясные мечты.
Калека распахнул рукой калитку, и коляска покатилась по плитам двора. Илиас остановился перед дверью Фани. Дым от сигареты, зажатой в зубах, вызывал слезы у него на глазах. Он выбросил окурок и постучал.
— Кто там? — донесся из комнаты унылый голос.
Илиас ничего не ответил.
Слышно было, как отодвинули стул. Затем дверь приоткрылась. На пороге появилась немолодая высокая женщина с растрепанными волосами и бледным увядшим лицом. На ней было длинное черное платье и теплая шаль на плечах. При виде калеки она вздрогнула.
— Фани, — пролепетал Илиас.
Фани не отрывала глаз от его заплывшей физиономии.
— Илиас… Зачем ты пришел, Илиас? — грустно проговорила она.
— Я хотел тебя видеть… Хотел… — Он запнулся и закрыл лицо руками. — Неужели ничего, ничего не осталось для меня в этой жизни? — с дрожью в голосе воскликнул он.
— Входи. Подтолкнуть коляску? — сказала Фани, сойдя со ступеньки.
— Я больной. Да, совсем больной, — пробормотал он, принимая ее помощь.
Дверь за ними закрылась, и они оказались вдвоем в комнате. Зябко кутаясь в шаль, Фани помешала горящие угли в жаровне. Теперь Илиас мог хорошенько разглядеть ее.
— Что с тобой случилось, Фани? — спросил он.
Она вздрогнула и, подняв голову, с изумлением посмотрела на него.
— Разве ты не знаешь?
— Нет. А что?
— Он повесился, — прошептала она.
Илиас остолбенел. Он видел, как Фани поежилась, точно от холода, и взгляд ее на секунду остановился на крюке, вбитом в потолок. Потом он услышал, как у нее застучали зубы. Невольно в его памяти всплыла птичья мордочка Бакаса.
— Я тоже больная, Илиас, — тихо сказала Фани. — Не выхожу совсем на улицу. Стоит мне открыть дверь в комнату, как я вижу его перед собой. Да. Ты мне, должно быть, не веришь. Я открываю дверь и вижу, как он мертвый болтается на веревке. Когда я однажды вернулась домой, он висел тут. Теперь я уже не пугаюсь, я привыкла видеть, как медленно раскачиваются его вытянутые ноги. Из-за этого, Илиас, я совершенно больная.
Читать дальше