Юрий Гончаров - У черты

Антон решил использовать эти и другие заметки, находящиеся в так называемом «загоне», для второй полосы, и Антон Иванович начал помаленьку собирать ее в металлической раме на плоском столе с гладкой чугунной поверхностью.

Спустя недолгое время выяснилось, что «загона» хватает, на вторую полосу почти больше ничего и не надо, полоса готова.

Первая тоже уже не тревожила ни Антона, ни его тезку Антона Ивановича-старшего. Набранная статья о подготовке семян составила ровно сто строк двумя узкими колонками в левой верхней части газетной полосы, где ставились передовые.

Был вечер четверга, смеркалось рано, в редакционных кабинетах и зале типографии горели керосиновые лампы. Уехавший еще в полдень за типографской бумагой и столичными газетами на станцию к новосибирскому поезду Барков вот-вот привезет свою поклажу, из последнего номера «Правды» Антон выберет сообщения Совинформбюро – об успехах наступления наших войск под Москвой, примеры мужества, героизма наших бойцов, они заполнят на первой полосе оставшееся место – и номер газеты, первый номер с участием Антона, доставивший ему массу скрытого внутри себя волнения, будет полностью готов. Набор можно переносить в «американку» и начинать двухчасовой процесс печатания.

Но стрелки на размеренно тикавших ходиках подходили уже к пяти, а Баркова не было. Обычно, как сообщил Антон Иванович, к этому времени он уже являлся, всегда малость под хмельком, потому что, пока на станции длилось ожидание новосибирсского поезда, всегда находился кто-нибудь подрядить Баркова с санями и лошадью для перевозки какой-нибудь клади, и Барков не мог устоять, чтобы не согласиться, а потом, разумеется, принимал внутрь законный гонорар за свои труды и труды своей безотказной Савраски.

На дворе мело, и чем дальше, тем все гуще, сильней. Предположение, что Барков заблудился, отпадало; даже если бы он, перебравши магарыча, потерял представление, куда править, Савраска, проделавшая сотни раз путь до станции и обратно, сама нашла бы верную дорогу и привезла бы беспамятного Баркова, как случалось не один раз. Отсутствие Баркова к положенному часу можно было объяснить только одним: опозданием новосибирского поезда.

В доме появилась Фоминишна – закрыть вьюшки протопившихся печей.

– Не слыхать вашего молодца? – спросил ее Антон Иванович. На дуге Савраски болтался маленький колокольчик – как ездили когда-то в Сибири не только все ямщики, но вообще все конные путники. И от волков оберег, и ожидающим издали весть.

– Не слыхать, – со злом в сердце и вместе с тревогой отозвалась Фоминишна. – Я уж два раза за ворота выходила, слушала… Не иначе чего случилось. Колоброд несчастный, вечно чего-нибудь непутевое удумает…

– Согрейте нам чаю, Фоминишна, – попросил Антон Иванович. – С чаем как-то веселее ожидать.

Антон в кабинетике литсотрудников на самом большом столе, который он избрал для себя, расставил на доске шахматы, зажал в кулаках две пешки, белую и черную, протянул Антону Ивановичу. Тот хлопнул Антона по левой руке, в ней была белая, право начинать. Антон Иванович двинул центральную пешку – так он начинал всегда, это был его излюбленный и неизменный ход. За несколько дней, что провел Антон в редакции, они уже успели сыграть десятка два партий. Антон Иванович самозабвенно любил шахматную игру, но играл слабо, постоянно «зевал», не видел даже хода, грозившего ему матом. Проиграв, он огорчался совершенно по-детски, ругал себя, говорил, что такому ротозею и неумехе не стоило браться за фигуры, но тут же снова расставлял их – в новой горячей и, как ему казалось, не обманывающей его надежде на этот раз выиграть.

На десятом ходу он крепко задумался, хотел сделать ход, поднял над клеткой коня, но поставил его обратно, наконец-таки разглядев, что над его королем нависает шах и надо думать, как его спасать, а не увлекаться своей бесполезной атакой.

– А чай, должно быть, уже готов, – вспомнил Антон Иванович. – Пойду возьму чайник. А потом продолжим партию.

Он пошел на флигель через заднюю дверь, выходившую во двор, без пальто, лишь надев шапку и обмотав шею шарфом.

Через несколько минут он вернулся – без чайника, облепленный снегом, с чрезвычайно растерянным видом.

– Лошадь и сани во дворе, Барков дома, пьяный в дымину, бормочет что-то невразумительное, а в санях ни тюка с бумагой, ни мешка с почтой…

– Вот это номер! – только и сумел выговорить Антон. – На чем же газету печатать?