— Значит, нельзя их на катере? — все же спросил он.
— Нельзя, — ответил Курбатов. — А вдруг пожар? От огня все лишнее убрать надо, а ты на катер целый чемодан бумаги принес. Что получится, если каждый матрос так сделает?
Витя не мог не согласиться с капитан-лейтенантом, но снимать фотографии все-таки было жалко.
— Витя! — окликнул задумавшегося мальчика Курбатов. — Ты давно собирать их начал?
— Давно.
— А почему никому не показывал?
На этот вопрос трудно ответить. Думал, что матросы смеяться будут. Да и жалко немного было: вдруг потеряются?
— А ведь ты, Витя, хорошее дело задумал, — продолжал Василий Николаевич, словно не замечая смущения Вити. — Жаль, конечно, что раньше не показал. Разумеется, я и мысли не допускаю, что из жадности. Ведь у моряков такой закон: все для товарищей. Так я говорю?
— Так…
— Тогда сдай их парторгу Щукину, и мы сделаем, одну общую фотовитрину. Пусть все знают о наших моряках-героях. Согласен?
Еще бы! Конечно, Витя согласен!
Снят последний снимок.
— Н-да, картина, прямо скажем, неважная, — сказал капитан-лейтенант, разглядывая испорченные стены.
— Ничего! Я сейчас пришлю матроса, — начал было Агапов, но Василий Николаевич перебил его:
— Нет, присылать никого не будем. Здесь юнга за порядок ответственный. Сам испортил — сам пусть и исправляет.
Командиры ушли, а Витя принес со склада краску, долго и старательно водил кистью по переборкам, увлекся работой и не заметил, что в открытую дверь на него смотрят Курбатов и боцман Щукин.
— Может, помочь? — прошептал Щукин.
— Не надо. Только покажи, как кисть правильно держать и красить, — тоже шепотом ответил Василий Николаевич и ушел.
К ужину Витя выкрасил все и довольный, что у него заведывание не хуже, чем у других, сел за стол.
Следующую ночь спали в каюте. Сильно пахло свежей краской, но Вите так даже больше нравилось. Он не замечал, что краска лежала неровными полосами.
Глава третья
«СТО ДВАДЦАТЫЙ»
Волга вышла из берегов, гуляет по заливным лугам, и ее волны лениво плещутся между стволами деревьев. Оставляя за кормой водяные холмы, гордо плывут по реке пассажирские пароходы. Плетутся у берега буксиры, таща за собой вереницы барж.
Быстро идут катера. Рядом с пароходами и баржами они кажутся легкими, хрупкими. На борту одного из них большие белые цифры «120». На этом катере и поселился Витя как полноправный член его команды. Первые дни плавания Витя почти не уходил с палубы. Его интересовало все: и пароходы, и села, неожиданно выныривающие из-за лесов, и города, мимо которых катера проходили сбавив ход, чтобы волной не выбросило на берег лодки, толпившиеся около причалов. Но потом все это примелькалось, надоело.
Прошли первые дни плавания, и тоска об отце нахлынула с новой силой. Так и не получили они с Курбатовым от него весточки. Когда Василий Николаевич был на «сто двадцатом», еще можно было поговорить с ним, помечтать вслух о будущей встрече с отцом. Но теперь он почти все время на других катерах: проверяет, учит матросов.
Правда, Витя уже успел подружиться с пулеметчиком Бородачевым и боцманом Щукиным. Захар Бородачев — веселый, всегда у него в запасе имеется шутка, он всегда найдет интересное дело. Но с ним держи ухо востро: чуть что — при всех высмеет.
Вот с Николаем Петровичем Щукиным Витя чувствовал себя просто. И если Захар подшучивал, то боцман, наоборот, говорил с Витей серьезно и даже замечания делал ему, как взрослому.
Щукин заставлял Витю изучать морское дело, и на первых порах ошибок у мальчика было предостаточно.
— Матрос должен уметь делать все, — сказал как-то Николай Петрович. — Грош ему цена, если он в нужный момент не может заменить больного товарища. Короче говоря, учись, юнга!
— Есть! — ответил Витя и старался учиться хорошо.
Его часто можно было видеть в машинном отделении или на корме катера вместе с минерами, но больше всего он любил стоять в рубке вместе с Николаем Петровичем и, сжимая штурвал, прислушиваться к беззлобному, похожему на ворчание говорку боцмана:
— Не рыскай! Не рыскай! Держи точнее!
И Витя понимал, что это значит. Катер должен идти прямо, а не метаться по фарватеру. Витя хмурил брови, крепче сжимал штурвал. И снова голос Николая Петровича:
— Ты спокойнее. Силой здесь не возьмешь. Спокойнее надо.
Короткие, толстые пальцы Щукина с желтыми от табака ногтями ложатся поверх Витиных рук, штурвал чуть вздрагивает, а катер сразу становится послушным и теперь уже бежит вперед, оставляя за собой прямую пенистую дорожку — кильватерную струю, как называют ее моряки.
Читать дальше