Андрей Марченко - Терракотовые дни

Штапенбенек сделал как ему казалось широкий жест: он разрешил старосте выбрать или самому, или посоветовавшись с хуторянами, кто именно станет к расстрельной стенке.

Но вместо этого старик тут же упал в пыль, стал ползать на коленях:

— Да нешто можна?.. Мы к вам всем сердцем… Коль вам все равно кого стрелять, в меня стреляйте первого! Христом-Богом клянусь — ну не из нашего хутора те бандюги, что пушку рванули, не нашенские они, Приблуды какие-то…

Бойко подумал: вот взять сейчас и выйти — со старостой это уже будет два из девяти. Но не падать на колени, как старик, а самому стать к стенке: пусть стреляют, чего уж тут. Но тут же раздумал: стать под расстрел всегда успеется.

Старик смотрел снизу вверх на оберштурмбаннфюрера заискивающе, мял телогрейку, лез целовать сапоги.

Сцена была препротивнейшая. Солдаты смеялись со старосты, но Бойко отвернулся, чтоб не видеть этого. Он ожидал, что сейчас услышит, старика действительно пристрелят.

Но вдруг Штапенбенек засмеялся:

— Ihn auspeitschen. FЭnfzig schlДge. Er soll nДchstes mal besser aufpassen. Und ab heute keine verantwortung fЭr die anderen. [37] Выпороть его. Пятьдесят ударов. Пусть следит лучше. И чтоб больше за всех не ручался! (нем.)

Старика разложили тут же, на лавочке. Били кнутом по спине. Палач, понимая нелепость ситуации, старался вполсилы. И бил вроде бы сильно, и плеть свистела, оставляя рубцы, старик вздрагивал в такт с ударами.

Но всем было понятно — бьют не того.

После порки оцепление разомкнулось. Крестьяне стали расходиться по домам. Лишь старик-староста остался лежать на лавочке, задумчиво глядя на землю…

Солдаты вермахта оттянулись все к тому же орудию: решали что делать этой ночью. Прибывшие каратели тоже засобирались.

— Ну что, как там у вас говорится? — спросил Ланге. — По коням?..

Он указал Бойко снова на бронетранспортер. Но тот, вспомнив дорогу сюда, покачал головой:

— Нет, спасибо… Вы же в центр, а мне ближе и быстрей будет через кладбище, через сады. Потом через мост — и я дома.

— Ну как хотите… — пожал плечами Ланге, — я могу попросить вам место в машине.

— Нет, мне действительно так ближе…

"Драймлер" и броневик уехали в том же порядке, скоро на площади остался только Бойко и староста. Тот поднялся, поправил одежду.

— А пойдем ко мне, служивый, — позвал он, — коль такое дело, так грех и не выпить. Не кажен же день жив останешься… Будет день, когда это не выйдет.

Бойко ожидал, что за столом старик расскажет, откуда у него взялся офицерский "Георгий", но ошибся:

— … Когда война с Германом была… Не эта, а прежняя, империалистическая… Ну, значит, забрили меня в солдаты. Воюю год, второй, сижу, стал-быть, в окопе при ружже, а тут ероплан летить… Ну эта я таперича знаю, что то ероплан, а тада… Энтакая штукенция — летить, жужжить. Все спужались, в окопы прячутся. А я смекнул: штукенция сложная, наш мужик никогда до такого ввек не додумается, ну из бердана шмальнул пару раз. Тот задымил и за нашенскими окопами сел. Часу не проходит, прибегает штабс-капитан… Как сейчас помню — в шлеме с очками и усиками… Кто стрелял? — спрашивает. Ну я грудь вперед, мол, я стрелял. Думаю, чичас второго "егория" дадут. А штабс-капитан натурально мне по мордасам…

Старик улыбнулся мечтательно, будто вспомнил нечто хорошее, нежное. Улыбнулся и продолжил:

— Ты, говорит, мерзавец… Прям так и сказал: "мерзавец"… Ты, мол, только что мой аппарат сбил, аппарат штабс-капитана такого-то… Тогда вот тожить думал, что смерть мне крадется, иль кандалы… Ан нет, раздумал офицер, папироску засмалил и говорит, что а впрочем, ты шельмец, ладно стреляешь. Я на тебя рампорт напишу. И что ты думаешь? Через два дня меня забрали в такую антилерию, что по воздуху стреляет… И я до конца войны еще три аппарата немецких сшиб. И этот, как его… Держибобль…

— Да не держибобль, а дережбабль, — поправила старуха, которая как раз вносила казанок с картошкой.

— Ну да… Мне тогда за него второго "егория" дали — только все едино я его в Гражданскую на хлеб поменял…

— А первого где заработал? — Бойко показал ложкой на грудь старика.

— А это не первый. Это третий. Первый-то вслед за вторым пошел… Это я как-то офицера по неосторожности от пули закрыл. Он-то подумал, что я ему жисть спас, ну он и говорит, мол, носи, герой, мой…

У старосты Бойко просидел недолго. И хотя старик предлагал переночевать у него и даже собирался ладить постель для гостя, тот остался непреклонен.