Андрей Марченко - Терракотовые дни

— Что, думаешь, в очках теплей будет?

Немец его не понял, но засмеялся, похлопав Владимира по плечу.

Но колонна не успела выехать из города, когда Бойко понял правоту солдат: дождя не было давно и штабной "Даймлер" подымал облака пыли — ее глотали все в бронетранспортере. Пыль ложилась на броню, но от этого цвет машины не менялся.

Солдаты ехали весело, шутили, смеялись, за это Владимир обиделся на всех немцев пуще прежнего.

Дорога заняла минут двадцать. В Сыскаревке уже были солдаты. Строго говоря, это были потерпевшие: та самая часть, к которой было приписано искореженное орудие. Именно они согнали всех на центральную площадь, но не спешили что-то делать. Ждали карательный отряд.

Прибывшие ступили на землю, прошлись, разминая ноги, осматриваясь по сторонам…

Сыскаревка местом была странным — вроде бы, не город и не село.

Дома строили здесь все больше из дерева, наверное, так повелось с основателя хутора, того самого сыщика. Был он из краев далеких, обычаев и привычек здешних не знал. А ведь дома в этих местах были все больше каменные или саманные…

Дерево в этих степных краях было недешево. К тому же, случись пожар, в каменных домах сгорала только крыша, от деревянных же оставалась только печь. Конечно, в домах саманных было прохладно, что летом даже являло определенное преимущество. А зимы, как ни крути, здесь были теплей…

Со временем бревна вбирали влагу, становились черными, такими, что никакая краска на них не держалась. Потом конек сгнивал, под тяжестью снега и мокрых тяжелых лаг проседал. Из крыши получалось какое-то седло.

Было прохладно, выпитому в тепле чаю уже не сиделось внутри. Ланге и Бойко тут же вышли по ветру за ближайший сарай. Чуть дальше стояла кабинка выгребного туалета, такая же черная, как сараи и дома вокруг. Не сговариваясь, сыщики не стали в него входить, а стали сразу за углом.

— Смотрите, Владимир, все же немцы — высшая нация… У меня дальше получается…

Бойко напрягся, но особо у него ничего не получилось.

— Подумаешь… — пробормотал он, — видели бы вы, какую струю иной жеребец пускает. Ну и что теперь? Запишем его в фольксдойче?..

Застегивая штаны, Бойко бросил:

— Слушайте, у меня есть решение! А сколько стоит это орудие в трудоднях? Какой нынче курс трудодней к рейхсмарке? Ну и пусть выплачивают потихоньку. К концу войны должны успеть.

— Вам бы лишь бы хохмить, Владимир! — пристыдил его Ланге.

Вернулись назад, на площадь. Там намечалось вроде митинга: оберштурмбаннфюрер вещал, стоя в машине, рядом с ним стоял шарфюрер-переводчик.

Хуторян окружали уже солдаты СС.

Меж прибывшим оберштурмбаннфюрер и согнанными хуторянами, стоял старик. На его пиджаке был приколот Георгиевский крест. Отчего-то он был белый, эмалированный, офицерский.

Штапенбенек читал речь. Говорил громко, и будто бы убедительно. Но говорил по-немецки, и понимали его только немецкие солдаты. Был, правда, еще переводчик. Но он, во-первых, не обладал красноречием шефа местного гестапо, а, во-вторых, русский язык знал довольно средненько: фразы сокращал, коверкал.

Отчего-то Бойко запомнился следующий оборот.

— …Человека надо поставить во главу угла! Чтобы он там задумался над своим поведением!..

Крестьяне слушали заискивающе, словно от их внимания зависела жизнь. Остальные же просто скучали.

— Ну и что будет?.. — шепотом спросил Бойко.

— Что будет, что будет… Расстрел и братская могила. Что еще?..

— И сколько расстреляют? — спросил Бойко, отчего-то сжимая в кармане пистолет.

— Вообще-то, текущий тариф сто гражданских за убитого немецкого солдата…

— Но если здесь расстрелять сто человек, на хуторе никого не останется…

Людей, действительно, пересчитали. Получилось девяносто один человек, включая детей. Взрослых мужчин было человек пять.

Оберштурмбаннфюрер задумался.

Наконец, он положил: расстрелять каждого десятого. Следовательно, получалось девять человек.

— Отто?.. — прошипел Бойко.

— Да?..

— Если меня убьют… Неважно как, неважно кто, не надо никого расстреливать. Ни сто, ни пятьдесят, ни…

— Не льстите себе. За убитого славянского полицейского расстреливают только пять человек.

— Хм…

— А что вы хотите — вы же низшая раса.

— Хм. Это даже где-то оскорбительно.

— Ну так и быть, — улыбнулся Ланге, — я похлопочу, и за вас расстреляют человек двадцать!

— Я же просил, никого за меня не расстреливать!

— Помню, помню…