Андрей Марченко - Терракотовые дни

Не то чтоб это было совсем непривычно — на этой земле случалось всякое. Но переменился ветер, не поймешь, кого избегать, кого держаться, кого не злить… не злить, не злить, никого не злить… Закрыть двери, зашторить окна — на стук не отвечать. Если придут арестовывать — все равно войдут без стука, двери выбьют.

Затаиться, не мозолить глаза — может, о тебе не вспомнят, забудут?..

Былой помещик, с фамилией не то немецкой, не то турецкой когда-то в этом помещении держал коней.

Хорошие кони были — может, и не самые быстрые, но вынослевые, красивые…

Удивительно, но в лихолетье революций они уцелели, но вот в мирное время табун как-то сошел на нет.

В советском колхозе это помещение определили под яблочный склад, но этой осенью его не успели набить яблоками. Здесь хранился иной урожай — человеческий. Евреи, собранные по всему городу, попадали сюда. Их ловили, привозили сюда, бросали на холодный пол. Но людей не становилось больше — каждое утро, чуть не с рассветом, по списку вызывали сотни людей и уводили куда-то. Больше они не возвращались.

Евреи молились своему древнему богу. Чтоб тому было понятней, молитвы возносили на таком же древнем языке.

Немцы выглядели растерянными: иврита они не знали, им отчего-то казалось, что это язык тайный, что на нем заключенные сговариваются, плетут какой-то заговор. Ведь не зря же их пугал по радио доктор Геббельс.

Большинство евреев же немецкий язык знало. Но некоторые предпочитали это скрывать. Была бы возможность — заткнули уши, чтоб не услышать такого, что убьет надежду.

Неизвестно как в барак с евреями попала странная пара: старик-слепой и его поводырь — девушка с лицом некрасивым, глупым, и ногами такими кривыми, что она ходила как хромая.

Порой евреи подходили к ним, пытались угостить куском хлеба, конфетами. Девочка будто бы не против была взять гостинец, но старик был неумолим:

— Уйдите, не трогайте нас! Мы не с вами! Мы не явреи!

В дальнем углу сарая сидели рядышком Зиновий Циберлович и его сын Марк.

Циберлович-старший казался сломленным.

Он считал себя умным.

В начале войны он скупил соль, муку. Когда цены взлетели до поднебесья, он спустил их, но не за жалкие бумажки, а только за золото, только за драгоценности.

— Еще одна война, — хвастался он сыну, — и мы будем такие же богатые, как этот сукин сын Ротшильд! Твой отец, безусловно, родился с золотой ложкой во рту!

То, что с приходом немцев он бежал из дома и потерял часть богатств, смущало мало. Ему удалось сговориться с шустрыми ребятами, так что он, может, еще будет и с профитом…

Он обосновался за городом, став на квартиру у немолодого вдовца. Платил тому ровно столько, чтоб тот оставался с утра до вечера беспробудно пьяным.

Ему даже удалось восстановить свои торговые связи, и денежка продолжала капать. На распоряжение немецкого командования о ношении евреями повязок со звездой Давида, он плевал. Пусть дураки ее носят. А он выправил себе и сыну вполне приличные, хотя и поддельные документы.

А потом он попался. Пришел на день рождение к своему приятелю. Чтобы вы знали: у того была дочь на выданье — весьма приличная еврейская девушка…

На огонек заглянули иные незваные гости, а именно СС.

И никакой ум, никакие документы не помогли.

Оказалось, что самой умной была его жена, которая сбежала из города перед самым приходом немцев вместе с каким-то врачишкой…

— Что немцы делают? Кто знает?.. — шептали меж собой евреи.

— Нас отправят в Африку… На Мадагаскар. Из Одессы… Ну ничего, и там люди живут. Хотя и негры…

— Мы идем в темноте по узкому мосту над пропастью, — бубнил старенький раби. — И мы счастливы, поскольку не видим как узок мост, как глубока пропасть. Не ведаем мы и того, чья воля ведет нас, чья рука поддерживает нас, когда мы пошатнемся…

Весь день в бараке появлялись новые люди. Миронов был небольшим городом — почти все евреи друг друга знали. И часто прибывший начинал с того, что снимал шляпу и обходил уже присутствующих. Будто они не под замком, а на свободе, наносят визиты вежливости, интересуются здоровьем детей и жены. Ой, какое в наши года здоровье!..

Около двух часов привозили в армейских кухнях еду: постную кашу, ржаной хлеб, кипяток. Кто-то черпал повод для оптимизма даже в этом:

— Видите — мы зачем-то нужны немцам! Было бы иначе — разве стали бы они нас даже так кормить? Зачем им харчи переводить? Я вам больше скажу — если упадет хоть один волос с еврейской головы, то Америка начнет войну против Германии. Американский Рузвельт — это ведь тоже еврей — говорю вам!..