Ян Лысаковский - Партизаны

Он не отходил от окна, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти эту страшную ночь, переполненную выстрелами, шумом моторов и грохотом сапог. Он должен ее полностью воспроизвести в памяти, чтобы теперь все точно повторить сидящим у костра людям. Они не имеют права на жалость: за кровь платят только кровью. Юзеф обхватил голову руками и дышал так частой громко, что часовой встал, держа винтовку наизготове. Но арестованный понемногу успокоился…

Моросил дождь, капли скатывались с листьев и падали на землю. Некоторые партизаны просыпались и искали укрытия под ветвями деревьев, другие спали, не обращая внимания на сырость. В костер подбросили хвороста, и он немного разгорелся. Раненый снова застонал, товарищ пытался успокоить его. Юзеф подумал, что разумнее было бы отнести раненого в деревню, поискать фельдшера или хотя бы медсестру. Он не знал, что у костра говорят именно об этом. Ждут связного, так как нельзя идти вслепую. Облава ведь не была случайной. Тот, кто сообщил жандармам о партизанском лагере, мог выдать и все явки…

Утром обессиленный Юзеф умылся, напился воды и пошел на работу. Сразу же за углом ему встретился патруль. Жандармы с надвинутыми на лоб касками, невыспавшиеся и злые, смотрели на людей налитыми кровью глазами. А прохожие сжимались под их взглядами, старались как можно быстрее проскочить мимо.

На углу улицы Костюшко виднелась большая лужа крови. Юзеф осторожно ее обошел, а стоявший неподалеку жандарм насмешливо ухмыльнулся.

Юзефу очень хотелось пойти на квартиру подхорунжего Заглобы, узнать, что с их взводом. Но он боялся… Может, устроили там засаду и ждут? Он ускорил шаг. Сходит позднее, когда в городе немного утихнет.

В мастерской царило похоронное настроение. Бледные, усталые лица, испуганный шепот, крик мастера. Люди про себя пересчитывали друг друга. Некоторых недоставало. Исчез Сула, Верчех, Пясецкий, Зебер… Может, их взяли, а может, они просто испугались и не пришли на работу. Юзеф заметил, что нет также двух парней из его взвода. После обеденного перерыва в слесарную пришел сам Глинский. Остановился в дверях и стал медленно покачиваться взад-вперед. Под его сверлящим взглядом люди молча расходились по своим местам. Хозяин мастерских долго наслаждался их страхом. Потом позвал:

— Коваль!

— Слушаю. — Юзеф отложил гаечный ключ и выпрямился.

— Идите сюда.

Юзеф шел медленно, ноги внезапно сделались будто ватные. Люди напряженно наблюдали за ним.

— Я доволен вами, — на толстом лице Глинского промелькнуло подобие улыбки, — хорошо работаете.

Сказав это, хозяин замолк в ожидании ответа. Коваль переминался с ноги на ногу, рассматривая свои измазанные руки. Молчал.

— Будете помогать мастеру, — ласково объявил хозяин. — С сегодняшнего дня вы будете старшим. — А вы, — бросил он в сторону слесарей, — должны его во всем слушаться.

Похлопав Юзефа по плечу, повернулся и вышел. Коваль стоял у дверей, опустив голову, не в силах смотреть людям в глаза. Фамильярное похлопывание Глинского было как бы публичным уведомлением о его, Коваля, подлости. Никто не обронил ни слова, только Дубель подскочил к нему поздравить с повышением. Коваль молча выслушал и отвернулся, тот смутился и сразу же вернулся на свое место. Когда после работы он уходил из мастерских, люди старались обойти его стороной, ускоряли шаги. Он не обращал на них внимания, шел подавленный оказанной ему милостью. Он был уверен, что это работа гестапо.

Юзеф подходил к лавке Лыховского, когда понял, откуда взялось беспокойство, камнем сидевшее у него в груди. Отец и Метек… Как же он мог о них забыть? Он резко повернул и почти бегом направился к их дому. Отворил калитку, подбежал к двери и остановился, тяжело дыша. Прямо над дверной ручкой белела узкая полоска бумаги. Сверху надпись по-немецки, снизу — красноватая печать. Он понял — это дело рук полиции и трогать ничего нельзя.

Что с отцом и Метеком? Он стоял у дверей, словно зачарованный этой бумажной полоской. Возвращался к себе медленно, только теперь почувствовав огромную усталость после этой проклятой ночи и не менее проклятого дня. Отец, наверное, в гестапо, уже, пожалуй, начали допрашивать. А он разгуливает на свободе…

В комнатке Лыховского сидел Рудольф. Уже в коридоре он услышал его зловещий смех. Гестаповец потягивал спиртное и что-то говорил стоявшему перед ним молодому человеку. Лыховский выскочил навстречу Юзефу, обхватил его за плечи.