Ян Лысаковский - Партизаны

— Сам шеф был с нами любезен, — говорил он возбужденно. — Это надо спрыснуть…

— Ты ему понравился! — выкрикивала Дорота. — Я видела.

Юзеф двигался, как во сне. Неестественно улыбался, что-то им отвечал, поднимал рюмку, чокался. Но алкоголь не действовал. В груди по-прежнему был холод. Ему казалось, что это сон, сейчас он проснется — и все исчезнет. До его сознания не доходило то, о чем говорили Дорота и Лыховский. Машинально поднимал рюмку и пил. Дорота в конце концов упилась, что-то бормотала про себя, цеплялась за мебель, пытаясь встать, но не могла. Лыховский тяжело поднялся из-за стола и, шатаясь, вышел в коридор. Юзеф слышал, как он проверяет запоры на дверях. Дорота с минуту искала глазами лестницу, потом перевела взгляд на Юзефа и с трудом пробормотала:

— Юзек, где ты?

— Уже иду…

— Помоги мне.

Когда они остались вдвоем, Юзеф не выдержал:

— Зачем приходил этот, из гестапо?

— Хольде? Не знаешь? За товаром… У него сегодня будет большой улов… А мы поживем… — пьяно пробормотала Дорота.

— Кого будут ловить?

— Э, какой ты нудный! — скривилась она. — Хольде похватает сегодня коммунистов и этих дураков пана Кораба… Большой улов, Юзек… — Видимо, ей понравилось это слово — улов, так как она повторяла его беспрестанно. — Пан Кораб… Тоже мне пан! Завтра получит у Хольде в зад и будет скулить как собака о своей паршивой жизни. Пан адвокат Тройницкий. Улица Шпитальная, восемь… Дурак. Видершталь тоже дурак. Недешево купишь жизнь, идиот. Здорово подставил тех коммунистов. Я сказала шефу, что это твоя заслуга…

Он с ужасом слушал ее и чувствовал, как его охватывает такая ярость, когда бьют только насмерть.

— Юзек!

Дорота стала стаскивать с себя платье. В ее движениях, в ее готовности самки было столько мерзости, что к горлу подступила тошнота. Дорота позвала его, но он не отозвался, позвала еще раз и сразу же захрапела.

Тогда он подошел к окну, распахнул его и стал жадно вдыхать свежий воздух. Вдруг он услышал топот, потом вспыхнул свет карманного фонаря, раздались хриплые звуки команды, солдаты окружили домик, стоявший в глубине двора, послышались удары прикладов в дверь, крики, а потом выстрелы. Кто-то пытался спастись бегством… Где-то еще дальше тоже началась стрельба.

Юзеф пододвинул стул, сел и оперся локтями о подоконник. Так он просидел до самого утра, вслушиваясь в эту страшную ночь. Он видел, как вели арестованных, били их прикладами и палками. А сам терзался сомнениями, не он ли называл их фамилии. Смерть кружилась над крышами домов Мнихова, тянулась за вооруженными людьми. Он тоже помог ей: указал дорогу…

«За коммунистов мы платим дороже», — так заявил главный гестаповец в Мнихове. Плата за каждую голову, а за активистов награда. Например, за отца, за Антека. Таким образом, выходит, что у тебя есть новая «профессия», солидный источник существования…

Когда-то были, но уже словно бы не существовали, вечера при керосиновой лампе. Отец дымил трубкой, а кто-нибудь из его товарищей вслух читал о борьбе, о нуждах рабочих, о доменных печах советских металлургических заводов, о муках узников Березы-Картузской [7] Концлагерь для политических заключенных, существовавший в буржуазной Польше. — Прим. ред. . Было Красное знамя, укрепленное подпольщиками на трубе кирпичного завода, были лозунги на стенах зданий, листовки на рыночной площади…

Была высота, изрытая взрывами, сырая, перемешанная с камнями, глина в окопе и выпуклый шлем на мушке винтовки, штыки, с размаха втыкаемые в серо-зеленые фигуры…

Окровавленные тела в придорожном рву, женщина, несущая на руках мертвого ребенка, ошалелые лошади, топтавшие раненых, разящие огнем пулеметов самолеты с черными крестами, расщепленные доски телег… Трагедия беззащитных.

Земля только для немцев, законы только для немцев, жизнь только для немцев. Для остальных — пуля и смерть в концлагере или за еврейским кладбищем. Заплатили за каждого обреченного, а за коммунистов еще дороже…

Можешь стать распорядителем жизни и смерти, выдать всех, кто когда-то косо посмотрел на тебя, что-то плохое сказал о тебе. Заплатят за каждую голову, им нужна кровь. Жизнью других окупишь последнее место в очереди на дно, выслужишь должность раба, ползающего за начищенным сапогом. За коммунистов платят дороже и расценивают их выдачу как самую большую услугу. Ты уже продал отца и его друзей.

Каждое ее слово было ложью. Сама торгует людьми, а его держит для забавы. А когда надоест, Хольде шевельнет пальцем — и Коваля поставят к стенке. Неужели у него остался только один путь: быть псом, выдрессированным для охоты, псом этой девки со смазливой рожей?..