Ян Лысаковский - Партизаны

Мысли его снова возвратились в прошлое. Тогда у Лыковского наступили странные дни. Может, Коваль не сразу отдал себе отчет в этом, но теперь он знал твердо, что все началось с этой истории с Видершталем. Рудольф почти не выходил на улицу, держал себя у них как дома. Его любимым местом была гостиная Лыховского. Юзеф видел его там часто. При этом у него всегда было странное ощущение, будто он смотрит на ядовитую змею. В холодных голубых глазах гестаповца было безграничное презрение ко всем, кто не был немцем. И уверенность, что он может безнаказанно раздавить человека, как червя.

Юзеф предпочитал сидеть один в комнатке наверху. Перед ним проплывали тогда картины пережитого. Особенно часто вспоминался период, когда Антек был еще дома. И более ранний, когда он ходил в школу, а потом учился ремеслу. По улицам носились всегда втроем, и старшие братья опекали самого младшего — Метека. Вспоминалась мать, как она вечно латала и штопала порванные штаны, лечила многочисленные шишки и царапины, и драки с ребятами с кирпичного завода. Те были задиристые, драчливые. Они, жившие неподалеку от речки Любавки, имели свою компанию. Потом эхо сентябрьской войны, начало знакомства с Доротой…

Дальше он не шел в своих воспоминаниях. Не мог перебирать в памяти их совместную жизнь. Что-то его сдерживало.

Тот день он не забудет до конца жизни. Едва вернулся с работы, как в комнату вошла неестественно оживленная Дорота. От нее пахло духами и вином. Взяла его за руку.

— Юзек, идем.

— Куда?

— Вниз.

— Зачем?

— Не спрашивай, а иди. И, умоляю тебя, дорогой, ради нашей любви, молчи. Только улыбайся. Хорошо? Сделаешь так?

Он слушал ее с растущим удивлением. Что, собственно, случилось? Никакого вразумительного ответа он найти не мог. Однако продолжал ей верить и поэтому сказал только:

— Хорошо, если ты так хочешь.

— Дорогой! — Дорота обняла его за шею, поцеловала. — Ну идем. Только помни…

В маленькой комнате, где Лыховский принимал самых важных гостей, находились трое мужчин. На столе бутылка коньяку, рюмки. Прямо против дверей стоял рослый человек в черном мундире. Его лицо закрывала тень от козырька фуражки. Все на нем было безупречно: плотно прилегающий мундир, отлично сшитые брюки, до блеска начищенные сапоги, перчатки. Рядом с ним стоял молодой человек в светлом плаще и охотничьей шапке. Лицо как у бульдога, которого держат на цепи, руки в карманах. Сбоку скромно стоял Рудольф.

В груди у Юзефа похолодело, как тогда на фронте, перед сражением. Он уже понял, что ставка в этой игре — жизнь. Но идет ли речь только о его жизни?

Человек в черном мундире повернулся к Дороте. Та что-то говорит, гестаповец задает короткие вопросы. Она хорошо говорит по-немецки, ни разу не запнулась. В комнату вошел Лыховский, взял в руки бутылку и вопросительно посмотрел на гестаповца. Тот слегка кивнул, лавочник налил коньяк в рюмки. Немец выпил, снова кивок в сторону Дороты. Та снова что-то говорит по-немецки. Молчание. И тут Юзеф почувствовал на себе тяжелый взгляд «черного». Одновременно прозвучал вопрос по-польски:

— Ты ее муж? — Немец говорит спокойно, тихо, но в его голосе чувствуется сила, уверенность в себе.

— Да. — Юзеф сам не узнает своего голоса. Его все больше охватывает страх. Вот сейчас «черный» кивнет — и эти двое…

— У тебя есть брат?

— Есть.

— Коммунист. — Немец вроде бы немного развеселился. — Отец тоже, — добавил он, и его голос вновь звучит холодно, угрожающе.

— Он порвал с ними, — тотчас же вмешивается Дорота. Она взволнована: что-то получается иначе, чем она рассчитывала.

— Мы знаем… Мы все знаем, — гестаповец вновь обращается к Юзефу, — о вашей семье. Скажи ей спасибо, — махнул перчаткой в сторону девушки, — только ей. И слушай ее. Она неглупая женщина.

Гавкнул что-то своим, и те сразу же направились к дверям. Немец с порога еще раз взглянул на Коваля.

— Не будь глупым, — вновь ласково улыбнулся гестаповец. — С ней не пропадешь. Можешь заработать, платим хорошо, а больше всего за коммунистов.

Лыковский выскочил в прихожую, открыл дверь и согнулся в поклоне. Проводив гостей, вернулся в комнату сияющий и радостный.

— Замечательно! — запел он в восторге. — Все прошло очень хорошо. Великолепно! — Дрожащей рукой налил в рюмки, капли коньяка упали на скатерть. — За наше здоровье! Дорогой пан Юзеф, человек живет один раз.

Ему вторило радостное попискивание Дороты. Она радовалась, как ребенок.

— Юзек, ты знаешь, с кем разговаривал? С самим шефом, лично с самим Хольде. Это самый важный… — Она побежала за закусками, поспешно накрыла на стол. Лыховский вытащил бутылки.