Ежи Путрамент - Сентябрь

— Благодарю, благодарю, дорогой председатель! Вы были так любезны.

— Ладно, ладно, сенатор. Выпейте черного кофе.

— Было очень приятно. Эти ребята, эти дамы. Вы правы. Польки — самые очаровательные женщины в мире, не правда ли?

Пробормотав что-то невнятное, Вестри пожал руку Потоцкого:

— Ну, время позднее…

— Да, время — деньги, — машинально проговорил Потоцкий и вдруг вспомнил, для чего он, собственно говоря, пришел на свидание с Вестри. — Деньги, пан председатель, — это как раз то, чего нам не хватает. — Он отвел Вестри в сторону. — Вы так любезны… у меня, знаете, в Воложине затруднения… Очень прошу вас помочь мне… — И умолк.

— В чем, в чем помочь? — нетерпеливо переспросил Вестри. — Вы тоже продаете акции? Ох, уж эти мне патриоты!

— Какие акции? Какие патриоты?

— А что же? Переводите капитал в Швейцарию? В Америку? Валюта? Вы меня извините, может быть, завтра?..

— Нет-нет! Что вы! — Потоцкий схватил его за руку. — Никаких переводов! Краткосрочный заем под имение, вторая закладная…

— Ха-ха-ха! — разражается Вестри веселым смехом. — Под закладную? Что вы говорите? И к тому же краткосрочный? Ха-ха-ха!

— Ну да, на год, на два самое большее…

— Ха-ха-ха! — захлебывается от смеха Вестри. — Не может быть! А на более длительный срок не хотите? — Он вдруг перестает смеяться. — Теперь, дорогой сенатор, счет идет не на годы. На неделю хотите? — Вестри похлопал его по плечу и влез в машину.

Всю вторую половину дня, переходя с одного заседания на другое, Бурда никак не мог отделаться от чувства, что его постигла крупная неудача. Тягостное и неясное настроение угнетало, как несварение желудка. Но разобраться в причинах не было времени. Может быть, на него так подействовала грязная комбинация Вестри, а может быть, собственный слишком поспешный отказ в пекарском вопросе? Ясно было только одно: происходит что-то скверное, что-то такое, что может разрушить его психологическое убежище, в котором он укрывался все эти месяцы. Чего доброго, страх и беспокойство, мучившие поляков уже с марта, могут вдруг овладеть и им, Бурдой? Вечером он вернулся домой совершенно разбитый. Хотелось побыть одному, чтобы наконец спокойно подумать обо всем, однако он боялся этих размышлений.

Бурда уселся за письменный стол. В надежде еще хоть ненадолго оттянуть неприятный разговор с самим собою он решил написать письмо сыну, подпоручику, в Бохню. Он еще бился над первой фразой, не зная, что посоветовать сыну в столь трудной ситуации, когда в прихожей загремел знакомый, звучный, воистину генеральский бас.

Визит этот для Бурды не был неожиданностью. О пребывании в столице бригадного генерала Домб-Фридеберга толковали и в министерстве, и на Нововейской улице, комментируя его довольно просто: видно, старой перечнице снова мерещится слава Наполеона. Ясно, что в своем очередном паломничестве к «сильным мира сего» Фридеберг не мог обойтись без министерского покровительства Бурды.

В первую секунду Бурда обозлился: даже письма дописать не дали. Потом мелькнула мысль, что Фридеберг пришел весьма кстати — по крайней мере можно будет дать в письме какой-то конкретный совет, и министр двинулся навстречу генеральским объятиям. Бурда стоически перенес поцелуи, подкручивание сарматских усов и прочие номера Фридеберговского репертуара: генерал с каждым годом все больше отождествлял себя с героями исторических романов Сенкевича.

И вот они оба сидят в гостиной. От света низкой настольной лампы черты их лиц заострились, тени от бровей закрыли лбы, глаза спрятались. Может, это и к лучшему. Бурда знает, с чем пришел генерал, значит, маневрировать будет нетрудно. Лишь бы удалось как-нибудь сократить его предварительную декларацию.

— Ну, как прошло очередное путешествие? Что ты искал на этот раз, — обмотки, пилотки?

Фридеберг сразу попался на удочку этой внешне безобидной темы.

— Вот уже четверть века, как за мной тянется репутация интенданта, — проворчал он. — Еще с довоенных времен. А я как раз, мой дорогой, ненавижу хозяйство и преклоняюсь перед военной наукой. Ты помнишь, как я просился на передовую? И как назло…

— Неужели опять ничего?

— Если бы ты только знал! Мне стало известно, что даже Пороле, тому самому Пороле, которого в свое время за пьянство убрали из батальона, даже ему что-то приготовили. Я тут же приехал, но где там…

Бурда нарочито зевнул, чтобы показать, что такие дела для него слишком мелки, и тем самым вызвать собеседника на большую откровенность. Он не ошибся.