Ежи Путрамент - Сентябрь

Он все-таки поднялся, дернул головой — все напрасно. Теперь мелькают картины, такие навязчивые и торопливые, словно им известно, что времени нет, что остались считанные секунды на то, чтобы их разглядеть. Танки, лицо капитана Потаялло, далекая девушка из Красного. Пальцы у него беспомощно сжимались и разжимались. Немец сопел, придавил Маркевича к земле, отпустил его голову, уперся коленом в грудь, обеими руками крепко вцепился в горло.

Перед глазами Маркевича возникла еще одна картина: труба сожженной хаты, женщина, готовящая на очаге пищу, дети у ее подола. Эта картина промелькнула быстро, как искра, и словно искра пробежала по нему — Маркевич вдруг рванулся всем телом, вырвал голову и вскочил. Немец потерял равновесие, упал, уткнувшись носом в землю.

Сознание возвращается. Маркевич глотает холодный воздух. Немец поднялся с земли, он снова стоит рядом. Маркевич бьет немца кулаком в живот, в грудь, натыкается на что-то твердое, дергает какой-то железный предмет с острыми краями, поранив пальцы, срывает его и с размаху, как кастетом, бьет в висок наклонившегося над ним немца.

Немец тяжело валится на землю. У Маркевича гудит голова, шатаясь, он идет назад, к голосам, к свету.

— Дай огня, дай огня! — кричит кто-то.

Маркевичу почему-то кажется, что речь идет о куреве. Он шагает, мотая головой, как оглушенный. В десяти местах сразу вспыхивает веселое желтенькое пламя.

— Пан подпоручик! — Маркевича нагоняют два солдата. — А мы уже думали…

Цебуля первый замечает, что вид у подпоручика необычный, глаза блуждают, в кулаке он судорожно сжимает какой-то предмет. Маркевич, как послушный ребенок, протягивает руку, распрямляет затекшие пальцы. Горят машины, и при свете яркого пламени видны черный, зловещий крест на ладони Маркевича и кровь.

Несколько дней продолжалось это странное, замедленное, как во сне, шествие из-под Ловича. Толпы беженцев, толпы солдат, все более похожих на беженцев. Налеты и еще более неприятные, чем налеты, приступы паники, швыряющие вправо, влево, назад эту массу людей, медленно продвигающихся на восток.

В один из этих дней Вальчак вместе с многотысячной толпой прошел от Сохачева почти до Блони, а ночью, подхваченный волной бегущих, вернулся под Сохачев. Распространился слух, будто немецкие танки совсем рядом. Действительно, пока они бежали, их преследовал отдаленный рев моторов, доносившийся откуда-то с юга и сзади.

А теперь Вальчак лежит в кювете, заслоненный полуметровой насыпью. До Варшавы осталось немногим больше десяти километров — рукой подать. Чуть приподняв голову, он видит грязную, черноватую тучу дыма. Варшава горит, значит, обороняется. Она жива, если борется. До Варшавы два часа пути: несколько деревень, несколько пригородных поселков, рощи и один этот немецкий пулемет в трехстах метрах отсюда, в развалинах кирпичного дома, как в бетонированном гнезде.

Неужели нет другой дороги? Он оглядывается. Лес, которым они шли с рассвета, кончился в полукилометре отсюда. В лесу было спокойно. Солдаты хвастали небывалой победой, которую они одержали минувшей ночью: вырезали целую гитлеровскую часть, сожгли больше десятка танков, грузовики, орудия. Но утром, когда они вышли на открытое пространство, этот один-единственный пулемет прижал их к земле, не дает двинуться.

Быть может, дальше, к северу, берегом Вислы им удалось бы протиснуться, проскользнуть. Но до Вислы еще километров десять, два часа пути. А впрочем, можно ли быть уверенным, что там нет немцев? И еще, позади не только несколько десятков солдат, позади части, которым удалось вырваться из ловушки на Бзуре. Они не смогут протиснуться по узенькой полоске берега. И самое главное — времени нет. С каждым часом между ними и Варшавой немцев будет все больше.

Значит, нет другого пути — только подавить этот пулемет. Должно быть, так думают и офицеры, затерявшиеся в солдатской массе, недаром начиная с рассвета они предпринимали несколько неудачных атак. Вальчак добежал, дополз до дороги, когда одна из очередных атак захлебнулась. Еще с полчаса пронзительно кричал солдат, которого у самой дороги ранило в позвоночник; солдата перетащили на эту сторону насыпи, он лежал на спине и всматривался в равнодушное небо невидящими от боли глазами. Теперь, к его счастью, он уже умер.

Крик солдата, наверно, еще не отзвучал в ушах его товарищей, залегших у насыпи. Офицер с рыжеватыми бровями и надутым красным лицом — оно кажется Вальчаку знакомым — ругает их, грозит. Они лежат, притворяются, будто не слышат. Двое возле Вальчака переговариваются: