Ежи Путрамент - Сентябрь

Итак, она трещала без умолку, спешила, захлебывалась, добавляла к известным фактам собственные, довольно скудные наблюдения, почерпнутые у отставных капитанов и люблинских сержантов и наскоро перекрашенные в безнадежно черный цвет. Гейсс болтала, выкладывала карты на стол, у нее едва хватило присутствия духа, чтобы не назвать имени своего шефа. Она увлеклась, раскудахталась и не сразу заметила, как удивительно изменилось выражение глаз у ее собеседницы.

Она по-прежнему смотрела на Гейсс, но во взгляде ее уже не было недавней настороженности и напряжения. Теперь в зеленоватых глазах Нелли появлялись и гасли искорки недоверия. Произошла какая-то разрядка. Гейсс тотчас это почувствовала и замолчала. Фирст на мгновение опустила глаза и закусила губу. Гейсс показалось, что по лицу ее собеседницы пробежала и тут же исчезла тень улыбки. А потом Фирст снова заговорила:

— Значит, эвакуация? Правильно ли я вас поняла? В этом единственное спасение? Вы действительно так считаете?

— Ну конечно же! — воскликнула Гейсс. — Впрочем, дело не во мне… — Она прикусила язык и попыталась загладить свой промах: — Речь идет о стране, понимаете, о Польше…

— И вы думаете, что я…

— Именно! Вы! Вы ему объясните! Держаться за Варшаву бессмысленно! Мы погубим людей! Только вы, только вы! Он человек подозрительный! Про других он скажет: интригуют, хотят подставить ножку…

— Только я? — повторила Фирст. — Спасение родины? Вы меня простите, я так вас ценю. — Тут она словно поперхнулась. — Вопрос очень важный, если вы настаиваете, чтобы я переговорила с Рышардом… Вы понимаете, какая ответственность? — По ее лицу снова пробежала тень, она с усилием раз-другой глотнула слюну, лицо ее стало почти суровым, и внезапно Фирст выпалила: — Я должна знать, по своей ли инициативе вы пришли сюда.

Вопрос захватил Гейсс врасплох, она уже начинала верить, что игра удалась, что страхи ее были напрасны. Не замечая расставленной для нее ловушки, она некоторое время боролась с желанием похвастать своими связями, однако сдержалась.

— Инициатива моя собственная. Как же иначе?

Фирст наклонила голову, молниеносно разгадав смысл этих нескольких секунд промедления.

— Ваша собственная идея? — Она так быстро, во весь рот улыбнулась, словно улыбка давно просилась на ее красные губы, потом с трудом продолжала: — Я знала, какой вы зрелый политик, но не подозревала, что вы и отменный стратег! — Теперь с ее губ сорвались звучные аккорды смеха. — Вы сами, сами это придумали! Вам ничего не внушали! Никто не давал поручений! Вы сами, своими глазами день за днем наблюдали за тем, что происходит в нашем польском цирке, наблюдали, думали и придумали! Сообразили! Какая необычайная страна! — Она выкрикивала каждую фразу между взрывами бурного смеха, давилась словами, извивалась, стиснув руки, с каждым выкриком она все ближе придвигалась к Гейсс. — Что за страна! Что ни человек, то герой! Ха-ха-ха! Что ни баба, то государственный деятель! Ха-ха-ха! Сами!

— Что с вами? — испугалась Гейсс. — Что в этом странного? Несомненно, я сама. Может, я и не государственный деятель, но когда речь идет о благе родины…

— Ха-ха-ха! — захлебывалась Нелли уже другим, стальным, сценическим смехом. — Благо! Ха-ха-ха! — Она поднесла руки к лицу, длинными пальцами вцепилась в нижнюю челюсть, словно стараясь подавить приступ хохота, с минуту ее голос звучал приглушенно, потом пальцы разжались, снова раздалось: — Ха-ха-ха, ха-ха-ха! — Она упала на диван, колени ее судорожно подскакивали, а мощный, гулкий смех, от которого дрожали стекла, неудержимый, пронзительный, чудовищный, заполнил весь будуар.

Руки Гейсс покрылись гусиной кожей. Она вскочила с тахты. Доктора? В доме ни души, только смех, хохот, рыдание. Только мечущееся на диване тело. Бушующий ураган дикого восторга? Радости? Безумия? Гейсс забыла про свои прежние опасения, она уже не понимала, из-за чего беснуется Фирст, не помнила наставлений Бурды. Она испытывала обыкновенный страх, какой возникает в присутствии пьяницы, эпилептика, душевнобольного.

Фирст ее не видела. С каждым новым взрывом дикого смеха голос ее подымался выше на четверть тона, хохот становился похожим на кашель или икоту. Дальше терпеть это было невозможно. «Истеричек бьют по лицу, — вспомнила Гейсс, — а может, дать ей воды?» Она побежала к внутренней двери, заглянула в соседнюю комнату, рассчитывая найти там кувшин, и увидела пирамиду чемоданов, картонок для шляп, дорожных мешков, туго стянутых ремнями. Она не успела прийти в себя от изумления, как за ее спиной раздался визг на еще более высокой ноте, после чего Фирст сразу затихла. Телефон.