Ежи Путрамент - Сентябрь

Гранаты влево, несколько раз. Два танка перевалили через окоп, пошли.

Выплевывая песок, часто моргая, Маркевич поднялся. Впереди новые волны по-прежнему идут на Шургота. А сзади — пять танков уже в садах, сломанные яблоньки, трупы, в воздух взлетают доски какого-то строения, белая курица тяжело бьет крыльями. Зацепили лачугу, розовые на рассвете окна вдруг становятся черными. Танки кружат по дворам, словно, заблудившись, не знают, куда себя девать, ищут более удобный выход на ровную дорогу через окоп Шургота.

Три секунды или пять секунд этого бессмысленного раздумья. Слева из-за оползня на четвереньках вылезает Михаловский. Он с трудом выпрямляется, из носа и из ушей тоненькими струйками течет кровь.

— А-а-а, — тихо стонет он. Падает, задыхается. Снова проблеск сознания. Маркевич подбегает к Михаловскому, пытается его поднять. Михаловский открывает тускнеющие глаза. Открывает рот. Струя черноватой крови.

— С ним кончено, — раздается за спиной Маркевича хриплый голос Цебули.

Маркевич выпустил Михаловского, и тот как-то удивительно ловко свернулся в клубок, голову наклонил, коленями стукнулся о подбородок.

— Яроня и Козу в лепешку, — хрипло говорит Цебуля. — Сека, Вильчинского…

Маркевич глядит на окоп. Через каждые несколько метров — обвал. Из одного торчит дуло, забитое песком, штанина с красной культей, каска, раздавленная, как яичная скорлупа. Человек пять уцелело, они вылезают, рты разинуты, каски перекосились, глаза блуждают.

Кто-то ползет по полю. Барщ!

— Невозможно добраться, — плаксиво оправдывается он. — Идут, идут без перерыва. Но там и окопа больше не видать, сравняли с землей. На солдата, который отполз, сразу следующий танк наехал, а…

Неужели Барщ только теперь заметил, что здесь происходит? Он умолк.

Снова идут, снова в воздухе стоит вой. Но теперь танки не ошибаются дорогой, катят по проложенной первыми танками желтой полосе, как по асфальту. Маркевич не смотрит на них. Без каски, наклонившись, сгорбившись, машинально откидывая рукой волосы, падающие на глаза, он стоит над Михаловским. Барщ и Цебуля рядом. Михаловский лежит неподвижно, только черная струя крови все еще змеится из его рта, дотекает до воротника, начинает заползать под мундир.

— Подпоручик. — Цебуля тормошит Маркевича. — Этому уже все едино. Раненых…

Маркевич соглашается, машет рукой. Гул в поле слабеет, удаляется. Маркевич вылезает наверх, стоит во весь рост, будто ничто больше не может ему угрожать.

Туча пыли на пути к полустанку. Последние танки замедлили у развилки, дожидаясь своей очереди. Несколько разбитых хат с перекосившимися крышами. Желтое удлиненное пятно вместо окопа Шургота. Поле пустое, вспаханное только гусеницами танков. Лес снова стал спокойным, черным и тихим. Слева — что-то радостное. Солнце всходит.

Не верится. Маркевич смотрит на часы. Пять сорок. Значит, прошло полчаса, только полчаса.

Возвращаются Цебуля и Барщ. Двое легкораненых, шестеро убитых. Седьмой, Якубович из Седлец, кончается — раздавлена грудная клетка. Уцелевших девять.

— Надо собираться, — тихо говорит Цебуля. — Того и гляди нас загребут.

Маркевич не понимает. Что еще может случиться? — Пехота, — подсказывает ему Цебуля.

— Какая пехота? — Маркевич заглядывает ему в глаза и вдруг кричит: — По местам! Барщ, к пулемету! Огонь по моей… — он не договаривает. Встряхивается, приходит в себя. Барщ делает два шага и дотрагивается кончиком сапога до погнутых железных палок, торчащих из песка. Сошки пулемета.

— Второй взвод!.. — Маркевич наконец ухватил нить, которая кажется ему спасительной. — Цебуля, бегите в деревню, ищите капитана. Погодите. — Он роется в карманах, вытаскивает клочок бумаги, но никак не может найти карандаш. — Ладно, рапортуйте: семеро убитых, двое раненых… сейчас, сейчас… всего девятнадцать, где остальные?

— Удрали, — Цебуля пожимает плечами. — Когда пулемет не помог, они потихоньку…

— Ладно! — кричит Маркевич. — Доложите: позиции удержали! Пусть скажут, что дальше? Раненых заберите. Пошли!

Цебуля вылез, у него словно ноги онемели — походка стала какая-то развинченная. За ним Дзюра и еще один солдат, они медленно плетутся сзади. Солнце. Отдаленный шум. Поезд, прибыл ночной поезд, пошел.

Девять человек. Стоят и смотрят на Маркевича. Он тоже стоит и смотрит на них. Ему трудно произнести хотя бы слово, чтобы объяснить им, утешить их, припугнуть. Трудно, потому что танки… Трудно, потому что взвод Шургота… Труднее всего потому, что его указания, команда, крики оказались пустыми и ненужными. Они помогли не больше, чем заклинания знахаря. Не сдержали железного натиска, который смял людей, окопы, пулеметы, гранаты.