Пентти Хаанпяя - Избранное

Но Кайя Холм щебетала, что, мол, конечно, ты, Матти, останешься погостить у меня…

— Не могу. Уставы и законы строгие…

— Но ведь сегодня рождество. У всех людей должно быть хоть немного доброй воли. Завтра днем отправляется автоколонна, и ты сможешь поехать…

Она все тараторила и тараторила, успела расспросить обо всем и посоветовала Нокканену пойти и сделать отметку в командировочном удостоверении. Это даст ему право уехать завтра с дневной автоколонной. Она обещала покараулить здесь его вещи.

Когда он вернулся, Кайя заявила, что лучше оставить вещи в казино. До ее квартиры их не стоит тащить. Матти подчинился ее воле. Уж, видимо, самой судьбе было так угодно, чтобы он встретил рождество здесь.

Они шли под ручку и оживленно беседовали. Они были еще молоды. Знойные годы войны, вызывающие быстрое созревание, старящие, превратились в довольно нереальные понятия. Казалось, будто они только вчера гуляли так же под ручку по берегу моря в сгущающейся темноте августовского вечера…

Девушка прижалась к нему.

— Я часто вспоминала тебя, — сказала она.

— И я тебя, — сказал юноша.

И это была правда. Он много раз вспоминал Кайю — эти ее ямочки на щеках — и в одинокие вечера в бараке с протекающей крышей, и на фронте, и прижимаясь в страхе к земле, и в отпуске, и даже среди разгулявшейся компании, когда парни воображали, что имеют возможность урвать капельку веселья у своей молодости, которая утекала, как песок сквозь пальцы.

Кайя жила на частной квартире, и у нее была своя комнатка. Хозяйке дома, с которой, судя по всему, она была в хороших отношениях, она представила своего гостя как старого знакомого, настоящего довоенного знакомого. Она произнесла это, как будто речь шла о настоящем кофе или другом несравненном товаре в старой Европе. Она умела острить.

Им было очень уютно. Горела пара свечей. Это живо напомнило солдату те времена, когда рождество было большим праздником. В его памяти встало детство. До него, казалось, было рукой подать, словно этих засушивающих лет войны, которые прошли над их молодостью, как суховей над нивой, — словно этих лет, сквозь которые они провлачили свое существование, не было и в помине… Чудесные ямочки на щеках Кайи отвергали реальность этих лет.

Предложенная хозяйкой сигаретка показалась замечательным наслаждением после поста.

— Бедный мальчик, неужели у тебя нет даже курева? — воскликнула Кайя.

— Ничего решительно! — сказал Матти. — Гол как сокол и один как перст в этом мире…

Девушка обещала дать ему курева даже в дорогу. Им было очень весело. Вскоре они уже обнимались и целовались и забыли весь этот бренный мир.

Тем мучительнее было для Матти Нокканена, солдата с розового своего детства, пробуждение к действительности.

Девушка приводила в порядок свои непослушные кудряшки, и на ее щеках играли эти невинные ямочки. У нее был вид плутовки, которой удалась маленькая проделка.

— Ты знаешь, я ведь замужем!

— Замужем? — остолбенел Матти Нокканен.

Ямочки на щеках исчезли. Она увидела, что это известие больно задело парня.

— Почему ты об этом не сказала раньше? — мрачно спросил он.

— Но я не могла. Я думала, что это помешало бы тебе, нам… Я не могла отказаться от тебя, отпустить тебя так просто…

Миг счастья исчез. Мир вновь приобрел свои очертания, странные, капризные, искривленные. Матти Нокканен с удивлением смотрел на Кайю, как на совершенно чужую женщину. Он даже помотал головой.

— Ну и птичка же ты!

— Да, — поспешила заговорить она, — я и сама не знаю, как это получилось. Он очень хороший парень и очень молоденький. Он теперь на фронте. Он прапорщик…

— О, конечно, хоть одна разнесчастная звездочка должна поблескивать, — сказал Матти Нокканен.

— Фу, какой ты нехороший! Ведь его же обманули, а не тебя…

Но солдат подумал, что и его обманули. Почему жизнь не стерла этих ямочек на щеках Кайи, как стерла все остальное?..

— Он мне тоже нравится, мой муж, — говорила Кайя, — но как-то уж так все устроено… Как только я увидела тебя там, под фонарем, я почувствовала, что не могу отпустить тебя так…

— Так ты была уже не девушка, — бубнил Матти Нокканен.

— Ты тоже можешь быть кем угодно! — сказала оскорбленная Кайя Холм. — Я же тебе хотела добра…

Откуда человеку знать, как ему жить? Возможно, об этом говорится в уставе, но он оставлен на полке…

Тут в дверь постучали так сильно, что дом задрожал, и начальственный голос потребовал, чтобы открыли.