Иван Днестрянский - Раненый город

Говорят, на кругу у мостов, а также в районе станции Бендеры-2, через автодорогу, железнодорожные пути, склады и пустыри вокруг идет стрельба. В начале апреля такое уже случалось. В это время в пригородном поезде ехала из Кишинева моя мать. Как она рассказывала, из окон поезда ничего не было ни видно, только машинист кричал, чтобы все в вагонах ложились на пол. Несколькими случайными пробоинами в стеклах дизель-поезда в тот раз все и закончилось. Обошлось и с проходившим тогда же скорым. Но сегодня, утверждает наш коллега, перестрелка намного сильнее. Ему приходится сидеть внизу, под окном, изредка поднимаясь, чтобы посмотреть, потому что от Варницы стреляют по верхним этажам городских домов. Стекла у него, говорит, уже разбиты. Связь периодически обрывается, и тогда Зубин набирает номер снова. Через некоторое время нам сообщают, что бой вроде как затихает.

Получив эти успокоительные сведения, с полчаса ждем, переговариваясь. Затем звоним в Бендеры снова. Отвечают: стрельба вновь усиливается. Гвардейцы гонят мулей обратно в Варницу. К дому нашего собеседника подошел «КамАЗ» со скорострельной зениткой и очередями бьет по националистам. Эти выстрелы громким треском, слышным по всему кабинету, раздаются из трубки. Потом говорят, что вроде националов отбили. Уже не слышно в трубке выстрелов. Мы надеемся, что с наступлением ночи все закончится. Но внезапно наш собеседник передает: «Подождите… Слышите?! Снова начинается! О Боже! Это п…дец!!! По кишиневской трассе идет колонна с зажженными фарами, ведет сильный огонь, наши начали отвечать по колонне!» В трубке сплошной треск, невнятные возгласы, и связь обрывается. То, что происходит дальше, становится слышно без всякого телефона. С запада летят мощные воздушные толчки, переходящие в слитный рокот и гул. Горизонт подсвечивается всполохами.

Забегали мураши по спине, и засосало под ложечкой. Не было у нас в запасе никакого времени. Не переждав годовщину начала Отечественной войны, националисты крупными силами напали на Бендеры. Сообщение о вошедшей в город колонне войск и гул боя, в котором ясно слышны артиллерийские удары, другого толкования не допускают. Пушек у Бендерского батальона нет. Вопрос о его разоружении был одним из главных в долгих дебатах согласительных комиссий, обсуждавших мирные инициативы по городу Бендеры, и Тирасполь уступил. Защитников города обязали сдать все тяжелое оружие и почти всю бронетехнику. Все автоматы были свезены под замок в одну казарму. После этого еще пару раз возникала шумиха, будто бендерчане спрятали от разоружения то ли МТЛБ, то ли пару самодельных броневиков, которые тоже надо сдать.

Оживший громкоговоритель внутренней связи хрипло объявляет состояние боеготовности и приказывает всем службам и отделам в порядке вызова следовать к оружейной комнате для получения оружия. В ожидании, когда вызовут следственный отдел, расходимся курить по коридору и кабинетам. Поступает распоряжение свет без необходимости не включать. Вместе с Тятей стоим у окна, выходящего в сумрак внутреннего двора. В воздухе висит угроза. Какая задача у армии и полиции Молдовы? Только захват Бендер или они пойдут дальше, на Тирасполь?

Словно в ответ, начинается стрельба вокруг ГОВД. Со стороны центральной улицы и Дома Советов слышен треск автоматных очередей. Затем гулкая, длинная очередь крупнокалиберного пулемета. Похоже, отвечает один из бронетранспортеров, охраняющих резиденцию президента ПМР. И снова близкие автоматные очереди. Затем глуховатый перестук какой-то отдаленной перестрелки, направление на которую не удается на слух определить. Снаружи, во дворе, раздается тонкий свист. Чуть не вздрагиваю от неожиданного, громкого щелчка в окно. Сыплются стеклянные осколки.

— Эй, вы это слышали? — кричат нам через коридор из соседнего кабинета.

— Слышали, хлопцы, слышали! Даже видим! — откликается Тятя.

На нижнем брусе рамы лежит тонкая, длинная пуля от АК-74. Непонятно, как залетела она в закрытый со всех сторон двор и на излете тюкнула мое окно. Его внешнее стекло в этом углу и раньше было треснуто. Теперь кусок стекла вывалился совсем. Приоткрываю раму, и, запустив в дыру руку, достаю теплую еще пулю. За спиной уже топчутся ворвавшиеся в кабинет зеваки.

— Покажи!

— Держите, — говорю, — первый сувенир!

Разглядывают, как дети. Я сам едва удерживаюсь, чтобы еще раз не посмотреть. Пуля как пуля. На западе продолжаются гул и всполохи. В душе неспокойно. Страха нет, но нарастает возбуждение, осознается: скоро может произойти все что угодно. Опять каркает громкоговоритель. Сообщается о провокациях в городе. Дом Советов обстреляли из проезжавших мимо автомашин.