Иван Днестрянский - Раненый город

— Айн, цвай — полицай!

Ваня, припав к пулемету, дает очередь. Блеющие спьяну мули резко переламываются в поясе и валятся на асфальт.

— Драй, фир — трандафир… М-мда, блин… Ши хайне гата. [52] Перефраз популярной в то время немецкой эстрадной песенки. «Трандафир» по-молдавски значит «роза». Имеется в виду на могилку. «Хайне гата» — «готовая одежда» или «одежда готова» (молд.), здесь в смысле «шкура продырявлена».

— Какой баран стрелял?! — раздается гневный окрик сверху. Али-Паша тут же ссыпается вслед за своим трубным гласом вниз. — Ага! Два барана!

— Ты заметил? — пытаюсь сострить я. — Хорошо ведь попали!

— Их взять, а не валить надо было! Такую малину обломали!

— Мы думали, вы их проморгали.

Взводный плюется. В ложах наверху, как обычно, не удовлетворены стрельбой в партере. Взводный. Сердито бурча, лезет обратно наверх. Никакой благодарности. Вот и воюй после этого за Приднестровье!

Глядим в окно, туда, где лежат две серо-зеленые кучки. Мерзавцы, наверное, были редкие, раз свои их не предупредили. И что они хотели получить, выйдя радостными и пьяными туда, откуда только что вывезли последние трупы?

Еще день-другой, и начала отступать усталость. Сначала спишь, потом проходит равнодушие к себе и начинаешь хотеть жрать. И еще чувствуешь, что ты весь грязный и оборванный, как постсоветский бомж. Кругом такие же бомжары драные шастают. Оглядываю, ощупываю себя и решаю: надо срочно мыться и приводить одежду в порядок. Устроившийся напротив взводный с интересом наблюдает и вдруг спрашивает:

— Ну, как тебе, лейтенант, пришлась военная служба? Такая она и есть, наша жизнь, как у бутерброда. Сначала, как армия тебя съедает, ты такой свежий, молодой, аппетитный! Потом помыкаешься и выходишь со службы всегда через задницу, в печальной консистенции. А ведь могут и завалить…

— Ну тебя к черту! Напомнил…

Со стороны штатные подхалимы урчат:

— Ух ты, вот это сравнение!

Да пошли они все… Иду к Тяте и Феде за мылом. Кацапы — они запасливые. Помывшись, есть хочется еще сильнее. Пока мы уродовались на передовой, все городские запасы уже растащили. Вот и жди сухпайка или варева с пункта питания. Мы на счету командования одни из последних. Не тираспольчане и не бендерчане, а так, сборная солянка… Кто за нас в ответе — фиг его знает. Самосколоченный батальон, сами и пропитываемся…

Двенадцатого июля на микрорайон Ленинский пришла новая молдавская часть. По оживлению стрелков-одиночек и передвижениям у самого переднего края почувствовалось: ее солдатня рвется в бой. Учитывая, что вот-вот должна состояться новая встреча в верхах, мы удвоили осторожность и не прогадали. В первую же ночь мули вновь забрались в «Дружбу», руины частного сектора под общежитиями и открыли сумасшедший огонь из гранатометов. Мы переждали его на тыльной стороне квартала, и едва они отстрелялись, ответили из снайперских винтовок и подствольников.

Такого они не ожидали. Думали, мы ввяжемся с ними в обычный бой и они нас будут гранатами с фасадов «снимать». Мы же их из глубины да сверху, по-минометному! К тому времени у многих из нас руки к подствольным и самодельным гранатометам «приточились» нормально, огонь был метким. Ночь наполнилась криками посеченных осколками молдаван. Начали клохтать пулеметы мулей, прикрывавших своих «героев». Бесполезно. После того как был распознан замысел врага, никого из нас на фасадах не было. Скоро все стихло. Через редкую стрельбу неслись жалобные крики муля, которого изловчился подстрелить Серж. Перебил ему ногу в момент, когда он замыкал процессию по вытаскиванию из боя другого раненого. С азартом в глазах и злым оскалом рта сидел Достоевский, приложившись к своей берданке. Ждал новой мишени, когда мули полезут выручать плачущего соотечественника. Без единого движения на лице наблюдал за жертвой и ее палачом Оглиндэ. Моральный кодекс войны жесток. Согласно нему тот, кто приходит забрать чью-то жизнь, должен быть готов к собственной смерти. Этот молдаванин мог прийти к нам по-другому. Например, как случалось, махнуть белой тряпицей, показать ладони без оружия, подойти и спросить о судьбе родственников или знакомых, передать письмо. Но он пришел так, как пришел. И теперь уходит, как подобает уходить с громкого визита.

Только началось движение, какие-то дурни открыли пальбу, вереницами замелькали трассеры, и еле заметные тени шарахнулись назад, за кинотеатр. Потом зашевелились горбатовцы. Кто-то вылез и шарахнул по «Дружбе» из гранатомета. С яркой вспышкой в стене изувеченного здания появилась еще одна дыра. Неподвижный, как Будда, Виорел задвигался и пробормотал по-молдавски что-то насчет праздника дураков. Все тише стонал и кричал молдаванин, никто больше не пытался прийти на помощь к нему. Достоевскому надоело, и сухой выстрел оборвал жизнь незадачливого борца за воссоединение Молдовы с Румынией.