Генрих Гофман - Герои Таганрога

В это время арестованные вышли на перекресток. Из боковой улицы метнулся снежный вихрь, стеганул по лицам.

— Давай! — выдохнул Петр и выхватил из кармана пистолет.

Раздался выстрел. Один из полицаев схватился за грудь и рухнул в сугроб. И в ту же секунду ринулись в разные стороны, в клубы взвихренного ветром снега три одинокие фигуры. Чьи-то крики нарушили тишину. Загремели беспорядочные выстрелы.

Морозов заскочил в первый попавшийся дворик, побежал, проваливаясь в сугробы, к высокому забору. Бежать было тяжело, перехватывало дыхание. И те, кто бежал сзади, также дышали прерывисто. Топота их шагов не было слышно. Слышалось только это хриплое, прерывистое дыхание.

Еще два шага!.. Еще шаг!.. Николай собрал последние силы, подпрыгнул, ухватился за холодные обледенелые доски. Подтянулся, запрокинул на гребень забора ногу... Но другую уже железной хваткой стиснули чьи-то сильные руки. Сразу несколько жестких, беспощадных в своей ярости рук.

Два полицая сорвали Николая с забора и вместе с ним рухнули в снег. Изловчившись, отплевываясь от набившегося в рот снега, Морозов нащупал в кармане пистолет. Но на него уже навалились сверху, схватили за руки. Град ударов посыпался на спину, кованый сапог стукнул по голове. В глазах поплыли лиловые, оранжевые круги, в ушах растекался звон.

Он не чувствовал, как полицаи обшаривали карманы, как вытянули его пистолет, как, заломив руки за спину, связывали их ремнем. Николай очнулся только в тот момент, когда его поставили на ноги и здоровенный верзила с белой повязкой на рукаве вытолкнул его за калитку. Ветер мел по земле снежную крупу, бил в лицо. Николай жадно хватал его широко открытым ртом, постепенно приходя в себя.

Вдруг на соседней улице прогремели одиночные выстрелы. И опять все стихло. «Верно, Петра или Женю Шарова ловят», — подумал Николай.

Впереди, в Исполкомовском переулке, раздавались окрики и ругань. Это подгоняли арестованных. Четверо полицаев молча вели Морозова. Двое поддерживали под руки, чтоб не упал, а двое били в спину прикладами автоматов. Николай не обращал внимания на эти тупые удары. Сквозь дикую боль в рассеченной голове, сквозь звон в ушах он пытался уловить стрельбу артиллерии, что недавно неслась от Самбека. Но то ли умолкли орудия, то ли посвист ветра заглушал все вокруг, то ли ему повредили слух, больше не слышались гулкие раскаты пушечных залпов.

Стоянов до позднего вечера сидел в своем кабинете, ожидая, когда приведут Льва Костикова. Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Сняв трубку, он услышал знакомый голос Петрова:

— Господин начальник! Прошу срочно выслать усиленный наряд полиции. При обыске у Костикова мы обнаружили семнадцать партизанских клятв. Сейчас послал человека в сельскохозяйственную школу и к заведующему адресным столом — выяснить адреса. Хочу по горячим следам накрыть весь выводок...

Стоянов задохнулся от радости:

— Алло, алло! Действуешь правильно. Сейчас соберу людей и отправлю в твое распоряжение. Куда высылать?

— Угол Петровской и Итальянского. Мы скоро туда пойдем, — прохрипела телефонная трубка.

Бросив ее на рычаг, Стоянов выбежал из кабинета и приказал дежурному объявить тревогу. Через пятнадцать минут около двух десятков заспанных полицейских толпились возле здания полиции. После соответствующего распоряжения они построились в колонну по три и мелкой рысцой побежали вдоль безлюдной Петровской улицы.

— Это теперь на всю ночь, — проговорил дежурный полицай, когда Стоянов возвращался в свой кабинет.

Смерив его пренебрежительным взглядом, начальник полиции самодовольно улыбнулся. «Утро вечера мудренее», — подумал он и, решив не беспокоить капитана Брандта, которому собирался звонить, остановился возле дежурного:

— Передашь Петрову, чтоб Костикова в одиночку, отдельно от других посадили.

— Слушаюсь, господин начальник!

— Ты запиши, а то забудешь фамилию.

— Слушаюсь! — Полицай схватил ручку.

— Да! Без меня пусть никому из немецких властей не докладывает. Утром сам разберусь. А пока я домой отдыхать пошел. Если что срочное будет — пришлешь посыльного.

— Слушаюсь!

Вскоре во дворе затарахтел мотоцикл, и, мигая притушенной синей фарой, Стоянов выехал из ворот полиции. «Небось, пьянствовать поехал... А может, и впрямь спать захотел, домой подался», — задумался Анатолий Кашкин. Он сегодня дежурил. Настроение у него было паршивое. Весь день грызла мысль, что примкнул не к тому берегу.