Игорь Акимов - Дот

От этой мысли даже дыхание пресекалось.

Саню Медведева никто не учил, как и о чем думать на войне. И о чем не думать. Учили уставу и дисциплине, учили шагать в ногу, беспрекословно выполнять команды; учили стрелять, разбирать и собирать винтовку; учили читать следы на земле и примечать каждую сломанную веточку. А вот о чем думать на войне… Наверное, можно думать о чем угодно, кроме самой войны, а то ведь от таких мыслей умом поедешь.

Самое удивительное — Саня Медведев уже привык, что он один, и что внизу, на шоссе, немцы. Дни он не считал. Уточним: первые дня три он держал в голове счет дням, а потом они как-то смазались, уж больно походили один на другой. Конечно, можно было, как граф Монте-Кристо, ставить рисочки на стене каземата, но Саня Медведев не видел в этом смысла. Уйти он не мог, — не тот он был человек, чтобы уйти с поста без команды; значит, нужно просто ждать, когда подойдут свои. Это могло произойти в любой день, разумеется, не сегодня и не завтра, иначе на шоссе была бы совсем иная картина. Но это произойдет, свои непременно появятся, как только раздолбают тех, что уже успели пройти на восток. И тех, и вот этих, которые движутся сейчас через долину.

Пушка, через прицел которой Саня Медведев разглядывал врага, была не заряжена. На всякий случай — чтобы не поддаться искушению. Из этого же соображения Саня не держал в каземате ни одного снаряда. Ни в каземате, в котором находилась пушка, ни даже в подъемнике. Пусть лежат себе снарядики внизу, в нижнем этаже дота, в снарядных ящиках. Будет нужда — достать не долго.

Жаль — в доте не было книжек. Ни одной. На посту не положено. Но это в обычной жизни, когда ты в наряде, когда охраняешь вверенный тебе объект. Правда, формально Медведев и сейчас был в наряде, и охранял, и если дойдет до драки — свой воинский долг он выполнит, будет биться, пока живой. Но пока до этого не дошло, пока немцы его не обнаружили, пока нужно просто сидеть и ждать, — отчего бы между делом (а от дела его никто не освобождал, поэтому он не реже, чем раз в полчаса — по казенному будильнику, который всегда, сколько Медведев помнил, стоял в углу каземата на табурете, — осматривал окрестности через перископ; разумеется, ночь не в счет, не может же он бдеть круглые сутки, поэтому ночью Саня спал, но не в полной отключке, а чутко, как и положено пограничнику), — так вот, отчего бы между делом не почитать книжку? Будь рядом старший по наряду — об этом и речи бы не было, а когда ты сам — хозяин-барин…

Книги Саня Медведев любил. Жаль, что в селе, где прошло его детство, а потом и в рабочем пригороде Иванова, где прошли отрочество и юность, книг было мало. Даже в школе, у Марьи Васильевны, — всего две полки потрепанных, пожелтевших от времени (у самых старых края листов уже крошились), случайных книг. Там рядом со вторым томом «Братьев Карамазовых» (а о чем было в первом томе — Марья Васильевна тоже не знала) стояли книжка ученого Докучаева о почвах и учебник физиологии для фельдшерских училищ (опять же второй том — учение о нервной системе). Но был там и Пушкин, и замечательная хрестоматия «Родная литература», добрую половину стихотворений из которой Саня Медведев знал на память («Звезды меркнут и гаснут, /В огне облака»). Не учил; столько раз перечитывал — запомнились. Он и из «Евгения Онегина» много помнил. Тоже не учил — само укладывалось в душе.

В детстве, в селе, он был изгоем; о том, чтобы ходить по избам и спрашивать про книжки — даже не мечтал. Да и смысла не было: если где-то прежде какая книга и водилась, — мужики все извели на цигарки. Зато как Сане повезло потом! — когда познакомился с отцом Варфоломеем. Мать взяла Саню с собой в церковь (Саня был крещеный, в их селе это было нормой, крестик он никогда не снимал; это уже потом, в новой школе, пришлось таиться), дорога была долгой, и не в город, а в соседнее село, где их никто не знал. За прошлую жизнь мать такого натерпелась, что уже не хотела рисковать новым статусом. Даже голову покрыла платком только перед церковью. Батюшка их сразу приметил: мать была все еще замечательно красива, да и Саня хорош — и статью, и лицом. В первый раз знакомства не случилось, а уж во второй батюшка сам с ними заговорил. Его речь была необычна: слова вроде бы простые, но в каждой фразе, которые из этих слов складывались, ощущалась глубина. В общем — Сане повезло: он вдруг обрел наставника. А какая библиотека оказалась у батюшки! Специальный шкаф резного дерева, и стекла в нем необычные: толстые, с косыми гранями, в которых луч солнца то радугу зажжет, то искрами рассыплется. А за стеклами — книги, книги… Книги лежали и на подоконнике, и на письменном столе. Бывая в городе, отец Варфоломей непременно привозил хотя бы одну, а то и две, и даже три. Добывал он только те книги (на толкучке и через знакомых книжников), которые полюбил еще в юности, еще при царе, когда изучал философию в питерском университете. У него был и Тургенев, и Стендаль («Пармская обитель»!), и «Шагреневая кожа» Бальзака, и «Отверженные» Гюго, и стихи Блока и Маяковского. И несколько пухлых томов Дюма, среди которых самая любимая книга Сани — «Три мушкетера».