Игорь Акимов - Дот

Теперь сапоги старшине ни к чему.

Чапа дотянулся до них, потрогал хром. Нет слов… Не вставая повернулся на заднице — и прислонил подметку своего кирзача к подметке сапога. Вроде бы один размер…

Чапа встал на колени и стащил сапоги с ног старшины. Сапоги были легчайшие. Подметки едва стерты и поближе к каблукам сохранили свой первозданный палево-желтый окрас. Засунул руку в голенище… ощущение — хоть не вынимай… Нет, решил Чапа, сейчас примерять не буду. Оставлю на потом. Когда закончу с могилой. Я буду думать о них — и время не покажется мне долгим, а труд — тяжелым.

Он перестал считать тела, перестал присматриваться к этим бывшим людям — в душе не осталось места. Перестал поглядывать на шоссе и вообще смотреть по сторонам. Намечал очередное тело, брел к нему по траве, примерялся, ухватывался, тащил, отталкиваясь ногами от земли, глядя под ноги. И вдруг услышал немецкий говор. Чапа поднял голову и увидал двух немецких солдат. Они стояли возле могилы и разглядывали Чапин ППШ. На Чапу не смотрели — ППШ был им интересней. Чапа постоял, попытался подумать, но из этого ничего не вышло. Тогда Чапа опять ухватил тело и в прежнем темпе — не быстрей и не медленней — поволок и уложил в ряд.

Теперь немцы повернулись к нему, и тот, что повыше, с винтовкой за спиной и буро-лиловым родимым пятном на шее, тыча пальцем в ППШ, что-то у Чапы спросил. Вникать не было смысла — Чапа впервые слышал немецкую речь; в начальной школе, которую он когда-то закончил, учительница говорила на естественной для Чапы украинско-русской смеси (он только в армии узнал, что это разные языки); скорее всего — и она не знала ни слова по-немецки; в самом деле — откуда ей было это знать?

— Ни бельмеса по-вашому не розумiю, — сказал Чапа.

Немец понял, кивнул, показал, якобы отдает ППШ Чапе, но не отдал, а опять что-то спросил. Теперь Чапа сообразил — и закивал: да, мой он, мой. Немец опять что-то спросил, и, встретив все тот же непонимающий взгляд Чапы, сделал вид, что стреляет: бо-бо-бо… Чапа пожал плечами:

— Я ще з нього не стрiляв…

Немец оказался сообразительным. Понял. Отвел затвор, поглядел на нагар, ткнул в него пальцем — а затем этим же пальцем со смехом Чапе погрозил. Мол — нехорошо врать. Больше Чапа его не интересовал. Он повернулся к приятелю, стал что-то говорить, тот потянулся к автомату, но длинный его руку отвел, передернул затвор, поглядел по сторонам, приметил дуб, приложил автомат к плечу, прицелился — и пальнул в дуб короткой очередью. Четыре выстрела. Одна пуля попала в ствол — это было видно. Немец пренебрежительно поморщился, тогда его приятель (у него на плече висел свой автомат, Чапа сразу догадался, что это автомат: маленький, весь какой-то ребристый, со складным металлическим прикладом, — игрушка, а не оружие) забрал у него ППШ, — и, не поднимая, с бедра, тоже пальнул в дуб. Три пули — и все три в ствол. Мастер. Он поглядел на высокого и насмешливо сказал ему «хе-хе!», потом повернулся к Чапе и показал выставленный большой палец: «гут машин». Это Чапа понял. Не так уж и сложен их язык, подумал Чапа. Если подольше послушать да пообвыкнуться, — наверное, начнешь все понимать.

Автоматчик положил ППШ на землю и поднял сапог старшины. Сначала один, затем и второй. Помял хром голенища, провел ладонью по головкам, потом поглядел на подошвы и звонко пощелкал по ним пальцем. О!.. Высокий забрал у него один сапог, тоже стал изучать. Они загалдели, заспорили; автоматчик полез в карман, достал монетку и показал высокому… Чапа понял, что сапоги — тю-тю. Как пришли легко — так и ушли. Чапе стало так обидно! Если бы такое случилось с ним, скажем, на базаре — Чапа не поглядел бы, что их двое. Вот она — война: никакой тебе справедливости…

Сапоги достались автоматчику. Уже по тому, как монетка играла у него в пальцах, Чапа понял, что это еще тот жох. Напоследок автоматчик все же вспомнил о Чапе, указал на разутые ноги старшины, затем на сапоги, затем укоризненно поводил пальцем перед лицом Чапы, мол, нехорошо мародерничать, затем засмеялся, связал сапоги за ушки, перекинул их через свободное плечо, — и оба немца пошли прочь к своему грузовику. Просто повернулись и пошли. Они шли и весело галдели по-своему, жестикулируя и поглядывая друг на друга. И ни разу не оглянулись на Чапу. Даже когда забирались в кабину — и тогда не взглянули…

Чапа стоял как стоял.

Не шелохнувшись.

Сначала он знал, что кто-то из них сейчас обернется — и выстрелит в него. Вернее — попытается выстрелить, потому что Чапа не даст ему это сделать, опередит, бросится к ППШ — и пальнет первым. Обязан пальнуть первым, успеет, потому что если захочет выстрелить высокий, так ему нужно сперва снять винтовку, загнать патрон в затвор, прицелиться… — куда ему! А у Чапы — после их пальбы по дубу — ППШ на боевом взводе. Только нажать на спуск — больше ничего не требуется. Вот с автоматчиком серьезней — он помастеровитей. И похитрей. Прозеваешь момент — а он уже в дамках. Поэтому, несмотря на ступор, глазами (только глаза у него сейчас и жили) Чапа следил за его спиной, ловил момент, когда в ней обозначится напряг, предваряющий поворот.