Игорь Акимов - Дот

Другая колонна; и другие немцы.

Теперь всем — и своим, и немцам — очевидно, что у тебя не осталось шансов. Ни одного. Фактор внезапности иссяк. Пулеметчик — убит. Конвоиры пришли в себя, опомнились; ты у них перед глазами, рядом, ближе, чем мишень на стрельбище; промахнуться невозможно. Даже тот, в голове колонны, стрелявший с колена, — даже он опустил ствол винтовки. Все — и свои, и немцы — ждут, что ты сейчас медленно поднимешь руки, немцы подойдут к тебе…

И вдруг:

— Красноармеец Страшных!..

Ромка даже вздрогнул. Боже мой! Сколько раз он слышал этот четкий, жесткий, с зажатой пружиной гнева командирский оклик! Годы пройдут, но этот оклик то и дело будет всплывать в твоем сознании вот в такие минуты. Комод!..

Если бы Ромка увидал перед собой белого носорога — он бы поразился меньше. Комод — и в плену?.. Забинтованные голова и грудь комода были внятным объяснением. Да, он в плену, но этот голос… Не просто голос — это был голос командира. Этот голос был гарантией, что комод — прежний, что плен ничего в нем не сломал и не изменил, что на эту глыбу — как и прежде — можно без сомнений опереться. Тима!..

Как хорошо, когда ты не один!..

«Мы спина к спине у мачты…»

Ромка нащупал за спиной автомат, передвинул его на грудь, вовремя вспомнил, что в магазине осталось не больше двух десятков патронов, — и дал три коротких, экономных очереди. Не на испуг, а конкретно — по тем, кто казался ему опасней. Жаль — ни в одного не попал (Ромка впервые стрелял из автомата), даже в того, который стрелял с колена. И все же цели достиг: немцы опять уткнулись в землю. Через несколько секунд они опомнятся, да будет поздно: пленные уже поняли, что это их последний шанс, — и теперь быстро с ними разберутся.

В этом Ромка не сомневался.

Сейчас красноармейцы нападут на конвоиров, а с десятью винтовками да с пулеметом можно такую заварушку устроить! Ведь на нашей стороне будут внезапность и ненависть; нам уже есть, за что мстить и за что ненавидеть; а ненависть такое чувство, такое чувство! — она посильней даже страха смерти.

Ромка не думал об этом; не думал, как сложится бой. Не думал об этом ни минуту назад, когда только увидал колонну пленных, не думал об этом и сейчас. Он это знал. Знал с первой секунды. Знал всегда. А если знаешь — чего зря думать? «Пустые мысли (это слова политрука; вот ведь — такой молодой — а соображает), ничего, кроме сомнений, не могут родить. А что может быть опасней — для солдата — чем сомнение? Только страх…» У Ромки не было времени на эмоции по поводу поразительного факта: всего второй день войны, а немцы ведут столько пленных. Мало ли, как бывает. Сейчас они пленные — а через минуту опять станут красноармейцами. Им только дай шанс (слово «шанс» крутилось в голове, как заезженная пластинка), — а уж за ними не заржавеет. С первой секунды Ромка понимал, что вдвоем (с восточным человеком) им не управиться со всеми конвоирами. Но он не думал об этом, потому что знал, что пленные его поддержат.

Каждый судит по себе.

Иной меры нет.

Ах, если бы этот эпизод случился завтра!.. А еще лучше — через три, через пять дней; через неделю… Чтоб у этой толпы разрозненных людей уже прошел шок, вызванный внезапной переменой судьбы. Чтобы каждый из них успел осмыслить ситуацию, в которой оказался. Чтобы каждый уже сделал выбор. Конечно, кто-то из них смирился бы с судьбой (это самое легкое), отдался течению; решил: буду незаметным, буду терпеть — куда-то ведь вынесет! куда вынесет — туда и приплыву. Вариант посложней: я понимаю, что долго так существовать не смогу, сломаюсь и погибну, поэтому для меня единственная возможность выжить — это вырваться; любой ценой; не взвешивая «за» и «против», потому что все — против; значит — в первую же щель… Но Ромка имел в виду не их. Он рассчитывал на таких же, как он сам. На тех, для кого плен — не повод для паузы, которая нужна, чтобы опомниться, присмотреться да прикинуть. Чего тут прикидывать? Разве не ясно, что плен — это унижение, ярмо и рабство? И это — терпеть?.. Ромка не сомневался, что они поддержат его сразу, без раздумий. На них и был расчет. Ну а остальные… Да что остальные? Они что — из другого теста? из другой страны? Куда они денутся!..

В общем, все — как в обычной жизни.

Даже не знаю, как быть с такой статистикой: только один из десяти (в лучшем случае — один из десяти) способен к самостоятельному действию. Остальные покорно отдаются течению, и только десятый плывет туда, куда ему подсказывает плыть душа. Остальные барахтаются (главное — выжить), а он — плывет. Значит, если бы Ромка был знаком с этой статистикой, он бы знал, что может рассчитывать только на одного из десяти. Остановило б его это? Да никогда!