Игорь Акимов - Дот

— Не переживай, ефрейтор, с кем не бывает.

Майор Ортнер уже взялся за открытую заднюю дверцу, но не сел: что-то удержало его. Странное чувство. Словно он забыл что-то — и должен непременно вспомнить; обязательно вспомнить — и лишь затем ехать дальше. Он прислушался к себе. Ничего. Впрочем, нет, была ниточка, была мысль… еще не мысль, но потребность ее… что-то в его душе просило выхода, и он точно знал, что не должен ехать, пока не разрешится этой мыслью, пока не освободится от нее…

Пригорок…

Он притягивал взгляд майора Ортнера, заслонял никак не рождавшуюся мысль. Может быть, ответ — именно там?

— Вот что, Харти, — сказал майор Ортнер. — Я еще не придумал, как исполнить распоряжение господина генерала… — Он все еще колебался, но понял: если сейчас это не сделаю — потом буду жалеть. — А пока давай-ка сходим, поглядим, как люди воевали. Заодно и подсохнешь.

И неспешно пошел через дорогу, не сомневаясь, что его пропустят без помех.

Харти метнулся из машины, но услышал сзади: «Ты на войне, ефрейтор», — замер, обернулся на водителя, кивнул, прошел к багажнику, достал карабин, передернул затвор, убедился, что патрон в стволе, — и лишь тогда, поймав паузу между грузовиком и конной повозкой, везущей ящики со снарядами для противотанковой пушки, перебежал на противоположную сторону. Проходя мимо обгаженного и залитого солдатской мочой тела Кеши Дорофеева, Харти только головой покачал: во дают! Он чувствовал, что надо бы добавить и свою толику, тем более, что из мочевого пузыря наверняка можно было выжать на раздробленное крупнокалиберной пулей лицо хотя бы вялую струйку; но солдатский долг… Харти глянул на майора — тот уже подходил к вершине, его прямая спина была островком прочности в зыбком воздухе, — и старательной трусцой побежал следом.

Майор Ортнер шел между двумя полосами мятой земли. По следу танка. Он увидал этот след еще с дороги, — от того места, где танк перевалил через кювет, и до вершины. Две параллельные, прямые полосы. Танк ни разу даже на метр не отвернул, ни разу не выстрелил из пушки, — след выстрела всегда можно обнаружить на сухой земле и на снегу. Танкист знал, что те, в окопчиках, уже ничего не могут сделать ни ему, ни его машине, и просто ехал к ним, чтобы передавить их. Может быть, даже из пулемета по ним не стрелял, чтобы показать, что он их ни во что не ставит.

На вершине майор Ортнер ощутил лицом… нет, не ветерок, а прикосновение воздуха, как дыхание женщины. Здесь дышать было легче, чем на дороге. Танк начал с этого окопчика, развернулся на нем (из рыхлого суглинка торчала нога в обмотке и рваном ботинке из кирзы) — и стал давить их правый фланг. В двух местах вертелся; значит, видел, что солдат еще живой. Потом вернулся сюда и стал давить их левый фланг.

Сзади послышался звук шагов Харти; затем, прерываемый одышкой, его возбужденный голос:

— Видали, господин майор, как наши затейники изукрасили того — возле дороги? Как бисквитный торт!

Майор Ортнер закрыл глаза. Не ждал, что придется выбирать линию поведения… Вообще об этом не думал. И напрасно. Значит, придется это сделать сейчас — и на все время, пока будет находиться на фронте. Не притворяться, не подстраиваться (только этого недоставало!), — но спрятаться под маску. До сих пор ему не приходилось этого делать. Не было нужды. Естественно, валял дурака, изображал то, что от него ждали. Развлекался. Теперь же задача была иной: выжить. И если получится — не замараться. Ни словом, ни взглядом себя не выдать. Выжить. Ты в орде; придется жить по ее законам… Ничего, ничего, потерпишь, утешил себя майор Ортнер. Это не долго. Вот вернусь в тыл… Перспектива вновь оказаться в покинутом накануне мире, как большая птица, вдруг отлетела прочь. Птица не исчезла совсем, но уселась на выцветшей земле как-то непонятно, — то ли в двухстах метрах, то ли бесконечно далеко…

Майор Ортнер повернул голову и взглянул в глаза Харти.

— Тот парень подбил два танка…

— Один танк, господин майор.

Они говорили о разных вещах. Не трать слов, сказал себе майор. Это существо ничего не поняло — и не поймет. Никогда.

— Во-первых, ефрейтор, не перечь старшему по званию…

— Виноват, господин майор.

— … а во-вторых — у второго танка он сорвал гранатой гусеницу. Если б ты был внимательней — ты бы это понял сам.

Когда говоришь — снимаешь груз с души; хотя бы часть груза. Тогда легче думать. Но думать не получалось. Почему эти солдатики не ушли с позиции, когда увидали, что против них — танки?..