Игорь Акимов - Дот

Опять выглянул в амбразуру.

Танки катили уже не прямо на него, а сбавили ход до минимального и совались то левей, то правей: искали пологие места. Пулеметы пока не стреляли. Подпускают поближе.

Вот прицепилась! — как осенняя муха, — с удовольствием подумал Чапа о песне, и вдруг сообразил еще одну причину, отчего пулеметы молчат. Из-за танков. Ведь если из танка заметят стреляющий пулемет — а он рядом, какие-нибудь полста метров, ну, чуть побольше, — то раскурочат его первым же выстрелом. Или раздавят. Значит, надо ловить момент, когда пулемет не виден ни водителю, ни стрелку — или кто там у них из пушки шарахает… Чапа и рад был бы помочь ребятам, подбить хотя бы одного немца (хотя что значит «подбить»? из такой пушки — при таком калибре — да еще прямой наводкой — так ведь от него вообще ничего не останется! куда ни попади — собирай обломки), но танки пока не выбрались из мертвой зоны. Оттого и нахальны. Прут, как на комод.

За спиной Чапы, приглушенные толщей дота, послышались два выстрела. Винтовка. Выходит — жив Саня! — успел подумать Чапа, но уже в следующее мгновение услышал щедрый треск сразу нескольких автоматов; потом — взрыв… И тишина. Чапа ждал, ждал… Ничего… А ведь дверь-то изнутри не заперта!..

Чапа слетел с креслица, подскочил к двери (только теперь вспомнив, что не прихватил автомат, а ведь немцы могли успеть к двери первыми…), одним движением надвинул засов — и только тогда глянул в смотровой глазок. Ничего не увидал. Должно быть — залепило землей. А что, если Саня живой?.. Что — если он еще живой, если он ранен, и единственным его спасением будет — заползти в дот?..

Нужно было открыть дверь — и поглядеть.

Но если откроешь — а там немцы. А ты без ничего: твой автомат — где-то возле амбразуры…

Чапа обернулся. Автомат висел там, где Чапа его повесил: на крюке, вмазанном в стену под амбразурой. Для чего-то им этот крюк понадобился…

Сдвинуть засов — рука не поднималась. И не сдвинуть нельзя…

От внезапного бессилия Чапа осел на пол. Сидел — и смотрел на засов.

И вдруг из-за двери опять дважды ударила винтовка. Живой…

Вот счастье-то!.. Никогда не знаешь, где оно. Иногда думаешь, что его и нет совсем, потому что где же в обычной жизни — или хотя бы на той же войне — место счастью? Нет его. Ну — пуля ударила рядом. Могла в тебя, а она рядом влепилась. Так это не счастье, а удача. Или предупреждение. От Господа Бога…

Ну и дерьмо же я, подумал Чапа. Вот уж никогда не думал, что я такое дерьмо…

Он медленно поднялся. Сдвинул засов. Подумал: надо бы выглянуть… Но что толку, что выгляну? — подумал Чапа. Мой автомат вон где… Чапа тут же вспомнил, что есть еще два автомата, и они совсем рядом… Поглядел на них. Лежат на месте — куда ж им деться… Нет, подумал Чапа, у Сани своя работа, у меня — своя. Не буду ему мешать…

Воспоминание о пережитом страхе не отпускало Чапу. Вроде бы — чего особенного? Страх на войне — обычное дело. Без встречи с ним — если ты существуешь рядом с врагом — и дня не проживешь. Этой войне всего несколько дней, а если посчитать, сколько раз за это время у Чапы обмирала душа… Бывало. Обмирала. Но уже через минуту от пережитого чувства следа не оставалось, потому что место страха — без паузы, сразу — заливало чувство жизни. Необычайно яркое чувство жизни. Словно в жаркий день умылся родниковой водой — и смыл ею не только пот и усталость, но и мысли. Однако страх, пережитый только что… Этот страх был не такой, как прежние страхи. Он был другой. Чужой. Прежние страхи были частью Чапы, какой-то гранью его души. Родное и понятное. А этот был чужим, невесть откуда взявшимся. Отвратительным. Он хотел сожрать Чапу. Не успел. Но за те мгновения, пока он держал Чапу, вонзившись в него когтями, этот страх успел высосать из Чапы все соки. И еще осталось от него такое липкое, незабываемо мерзкое ощущение…

Чапа медленно, подволакивая ноги, подошел к амбразуре. Пока шел — где-то далеко за спиной — с небольшой паузой — взорвались еще две гранаты. Ну и дерьмо же я, еще раз подумал Чапа. Он снял с крюка автомат, забросил на правое плечо. Ручка затвора уткнулась ему в ребро, но Чапа не стал тратить время на раздумье: а как же немцы его носят — чтоб не давило? И выглядывать в амбразуру не стал. После пережитой только что стыдобы он был к себе жесток. Уже не казнился, но решил, что и спуску себе больше не даст. Взялся за штурвал, навалился на него — и неторопливо, без спешки, намеренно не глядя — а что там, снаружи, — раскрыл амбразуру во всю ширь. До упора. Последние сантиметры дались ему особенно тяжело (вычищу землю из пазов обязательно… и смажу всю систему… это же не дело, чтоб вот так…). Танки натужно ревели где-то рядом, но Чапа заставил себя не смотреть на них. Вот раскрою полностью (в этом не было нужды) — тогда и поглядим друг другу в глаза…