Векослав Калеб - Прелесть пыли

— Встаем, — сказал Голый.

Как они вчера и предполагали, батальон ночью снялся и ушел из села.

И вот они снова в пути.

Сначала шли в предрассветных сумерках, потом в легком розоватом тумане. Затем небо стало алеть все сильнее: на востоке разгоралось солнце, протягивая к ним свои огненные пальцы. Ночь была прохладной. Их и сейчас пробирала дрожь от твердого, холодного ложа, и они с нетерпением ждали солнечного тепла.

Они шагали босиком, плечом к плечу, по неровной узкой тропе то в гору, то с горы, как и раньше. Ползли потихоньку по земляной коре, словно еще не доросли до ее просторов.

— Снова одни, — сказал мальчик, и грусть мотыльком забилась в его сердце.

И эта трепетная грусть навсегда останется в его сердце, как цвет определенного времени, как нить, что навеки свяжет его с этой дорогой и будет постоянно притягивать к ней.

— Одни, — повторил он.

— Одни, одни, — сказал Голый.

И тот и другой шагали, сберегая силы, почти машинально, с неотвязной мыслью, что проделывают уже раз пройденный путь. Опять перед ними вставали зеленые горы и бурые вершины — будто запутанный клубок задач, которые надо было решить. Среди этих гор и холмов петляло еще много разных троп, и по ним и без них шагали люди — много, много людей, — шагали и шагали в поисках конца пути. Сколько они уже идут? Два года, три года, десятилетия? Идут люди по всему свету, по морям, по горам, по пустыням, родившись на свет только затем, чтоб идти к далекой высокой цели, которая ждет, ждет…

Им были знакомы тяготы пути. Но именно сейчас, когда они отдохнули под крышей, поели горячей пищи, шагать стало труднее, чем раньше.

Голый то и дело перекладывал пулемет с плеча на плечо и в конце концов понес его в руке — на весу. Он тяжело переставлял босые ноги, испытывая неясное злое желание навсегда вбить свои огромные ступни в землю. Лоб его морщился, он оскорбленно щурил глаза, словно вызывал на поединок все, что было на пути.

— Давай потащим вместе, — сказал мальчик.

Голый сразу согласился, это обрадовало мальчика, и он пустился болтать.

— Послушай, — сказал он, — просто не верится, что где-то у моря стоит на солнышке дом и безлюдные улицы только и ждут мирных шагов человека, который вышел прогуляться.

— Прогуляться?! Вряд ли после нашей прогулки тебе когда-нибудь захочется повторить это удовольствие.

— Прогуляться! Знаешь, гулять так интересно! Погулять бы в желтых пшеничных полях, пройтись бы под окнами, задернутыми занавесками… Хотел сказать — погулять бы по снегу, белому и мягкому, да вспомнилось, как мы этой зимой пробивались в снегу босые… Будет еще много прогулок, одни забудутся, другие приятно будет вспомнить, а об иных подумаешь, и сердце запрыгает, как кузнечик.

— Да, — согласился Голый.

Оба чувствовали, что разговор идет вокруг да около, не затрагивая главного, но это главное казалось таким необъятным, что и начинать говорить о нем не стоило.

Но вот они спустились с тропы на проселочную дорогу.

— Снова пыль, — сказал мальчик.

— Обрадовал. Прямо «сердце запрыгало».

— Ха-ха-ха, плохой из меня поэт, признаюсь. Дальше шли молча, словно все слова были исчерпаны.

А мысли устремились дальше. Голый увидел родные волнистые края, а мальчик направил свою бригаду через серые скалы к морю.

Пыль выбивалась из-под ног, точно холодная вода, брызгами обдавала голени, хотя солнце стояло уже высоко и сильно припекало в спину. Еще недавно они никак не могли дождаться солнца — так хотелось скорее изгнать из тела остатки ночного озноба, а сейчас жара начинала уже мучить. И поэтому, дойдя до тропы, поднимавшейся куда-то вверх, они присели на краю дороги отдохнуть.

Позади них тянулась заброшенная живая изгородь, обросшая травой и терновником; впереди, над ложбинкой, лежало небольшое поле. На ветках и траве местами еще поблескивала роса, а на паутине, затянувшей изгородь, дробясь, играла радуга.

Теперь, когда они сидели, солнечные лучи снова показались им приятными. Из кустарника плавными волнами наплывал свежий ветерок. Бойцы еще больше погрузились в пронизанную солнцем глубь воспоминаний, которую начали приправлять несмелыми желаниями.

Может быть, им виделись богатые ярмарки или просто чистые комнаты, долгий отдых, книга, газета, слышались из кухни тихие шаги матери или жены, позвякивание посуды. А может быть, они были на празднике в городе с широкими красивыми улицами. Или представляли себя в кругу товарищей по бригаде — они мирно беседуют, сидя на солнышке, или отвечают шутками на вопросы командира, пораженного их видом, когда они, издали приближаясь, становились все больше и больше — босые, оборванные, исхудавшие; или наслаждались обедом, на котором они наконец насытятся.