Векослав Калеб - Прелесть пыли

Старик испытующе глядел на Голого.

— Свобода! — начал было Голый, но поперхнулся сухой картошкой. Взяв кувшин, он промочил горло. — Свобода… не плохая штука, — заключил он. Задумчиво протянул руку за картофелиной побольше. Поднес ее к глазам, мучительно подыскивая убедительные слова.

— После победы народ должен взять власть в свои руки.

Старик помягчел.

— Эх, дорогой мой товарищ и друг…

Мальчик почувствовал неловкость. Ему показалось, что странности в поведении Голого объясняются болезнью. Было видно, что он с трудом сидит на скамейке. И мальчик взял слово.

— Вижу, вы сберегли кой-какую скотину? — обратился он к хозяйке.

— Да, в селе осталось несколько коровенок, старые — не пришлись по вкусу супостатам.

— А у моего дяди остался бык, — вставил один из парнишек.

— Бык? Ах да, быков они еще не едят, — сказал мальчик. — Здесь, на равнине, они еще до этого не дошли, но наверху, в горах, немцы жрали и падаль.

— Неужели правда? — посветлел старик.

— Да, правда.

Старик кашлянул, нахмурился, погладил ус, махнул рукой, но все же сказал:

— Кажется мне, что этим самым немцам война дорого встала. Как вы думаете, а?

— По всей видимости, так.

— Да и вообще лет сто уж война, по-моему, почти всем выходила боком, и прежде всего тому, кто ее начинал. Это и дает мне некоторую надежду на будущее.

— Что ж, может быть, и так, — сказал Голый.

— Будущее! А кто его дождется?

— Кто-нибудь дождется.

— Я охотно бы прокатился по этой долинке на автобусе, когда наступит мир. До чего ж ладно грузовики идут, любо-дорого поглядеть! Надоело пешком ходить.

— А чего ж, конечно, поедешь!

— Летать у меня нет желания. Но летать тоже неплохо, если дела небесные передадут людям вроде меня. Ах, нет у людей разума и никогда не будет. Попомни мои слова: нет и не будет!

— Ну и хорошо.

— Что — хорошо?

— Все будет хорошо, вот что я хочу сказать.

— Может, ты и прав.

Парнишка постарше не отходил от винтовки. Скажет два слова, и его задумчивый взгляд снова прирастает к занятному оружию.

— А у тебя патроны есть? — спросил он внезапно.

— Какой же прок от винтовки без патронов.

— А сколько их у тебя?

— Двадцать пять, а может, и больше.

— Двадцать пять! Вон они, — парнишка показал на патронташ, погладив рукой прекрасно сработанные патроны — желтые, с блестящими кончиками, все одинаковые, гладкие. Сколько их! Надо же, сколько их понаделали! Где-то их делают, где-то далеко, словно в другом мире.

— Слушай, выйди-ка на минутку, я тебе что скажу, — сказал старик Голому. — Зачем?

— Выйди! — Старик многозначительно закивал головой.

Голый нехотя поднял пулемет и вышел за стариком. Дети ринулись за ним.

— А вы, детвора, сидите в кухне! Марш в дом! — прикрикнул на них старик.

Ребята с недовольным видом вернулись — им как раз хотелось какой-то перемены.

Старик вплотную приблизился к Голому и сказал:

— Это мой племянник у очага сидит. Сын брата. Возьми его с собой. Он хороший человек. Говорю тебе — хороший, хоть и был у четников. Дал маху. Но сейчас тише овечки.

— Убивал?

— Не слыхать.

— Предавал?

— Не слыхать. — Старик торжественно поднял руку. — Брат его, кажется, у вас.

— Пусть идет, — сказал Голый, вернулся в дом и сел на прежнее место.

И старик сел на старое место, напротив Голого, с озабоченным и серьезным видом; ему хотелось сказать что-нибудь значительное, но, несмотря на все старания, он так ничего и не придумал.

— Пора идти, — сказал Голый. — И снова без штанов.

— Нет у нас, — встрепенулся старик. — Ничего нет. Хоть шаром покати… Все погибло.

Женщина вскочила и побежала в соседнюю комнату, в горницу; через некоторое время она вернулась с широкими полотняными турецкими шароварами.

— Вот, только это.

— Пойдет, — сказал Голый. Тут же, не снимая сапог, он натянул их.

Детвора столпилась табунком в ожидании дальнейших событий. Всем было жалко отпускать партизан. Ведь они только-только установили связь с большим миром. Казалось даже, что судьба их несколько прояснилась. Все боялись шелохнуться, чтобы каким-нибудь неосторожным движением не ускорить уход партизан.

А партизаны настороженно прислушивались к своим полным желудкам. Их охватила слабость, не хотелось думать о дороге, но, с другой стороны, они считали своим долгом немедленно отправиться в путь, именно потому, что были сыты.

— Дорога зовет, — сказал Голый, и тут же испугался своей надежды на то, что кто-нибудь опровергнет его слова. Сказать «зовет долг» у него не повернулся язык.