Векослав Калеб - Прелесть пыли

Голый ограничился наблюдением над участком Шоссе, который лежал прямо под ними, длиной в двести — триста метров. На этом участке машины останавливались редко.

Затем Голый взглянул на мальчика. Забыв обо всем, он искал на его лице следы слабости, голода, радости, сна и любви. Тревога за младшего товарища терзала Голого. И слезы отчаяния навернулись ему на глаза — ведь и сейчас он ничем не мог помочь мальчику. А тревожился он о нем так, будто судьба его идей зависела от того, куда он приведет мальчика.

Мальчик открыл глаза и поднял голову, склоненную на руки, словно только и ждал, когда Голый закончит свои размышления.

— Будем ждать ночи? — спросил мальчик.

Вместо ответа Голый снова перевел взгляд на шоссе.

Многочисленные патрули — на мотоциклах с колясками, на велосипедах, пешие — бодро и деловито сновали в обоих направлениях. Железные обручи опоясали горы. Это были не итальянские посты и патрульные, которые боятся на шаг отойти от части и дрожат при любом шорохе. Зоркие и неусыпные глаза прощупывали каждый камень, каждый куст вблизи шоссе.

— Наши, должно быть, близко? — сказал мальчик.

— Вода близко, да ходить склизко.

— Да, здесь не пройдешь.

Тени на склонах гор росли, предвещая еще одну холодную и голодную ночь.

— Хуже всего первые пять лет, — сказал Голый, — а там привыкаешь, и все становится прекрасным.

— Угостим и их огоньком, — сказал мальчик.

— Ничего, бывало хуже, — сказал Голый.

— Не в одиночку же идем, как-никак нас двое.

Весь этот разговор был дань привычке. Они вступили в борьбу, твердо веря в ее благоприятный исход. И эта вера не раз их выручала. Она помогала им обходить разговоры о еде. И все же справиться с волнением было нелегко. Их так и подмывало спуститься в долину и посмотреть, что лежит в сумках у солдат, в мешках, что везли грузовики и ослы. Даже на расстоянии, сквозь брезент и борта машин, они ясно видели сливочное масло, колбасу, мясо, свежий хлеб, сыр. Чудились вкусные запахи. Немецкие солдаты, казалось им, все пахнут добротной горячей пищей — такие они были масляные, откормленные, румяные, живые. Они бодро шагали. И без устали что-то жевали — уплетали колбасу с белым свежим хлебом, пили кофе, закусывая его медом. И в этой близости пищи скрывалась опасность.

— Уверен, что за тем лесом село, — сказал Голый.

— Близок локоть, да не укусишь, — сказал мальчик.

— Подождем еще немного.

— Ладно.

И сейчас мысли их не отличались ясностью, как почти все последнее время. Но инстинкт самосохранения их еще не покинул. Особенно он обострялся, когда дело касалось немцев. Этому их научил опыт.

Между тем горы все розовели. Тени из серых становились сиреневыми с ярко-синими переливами. Дорога отливала оранжевым, обочины — белым. Под шоссе на полянках буйно зеленела молодая трава, по склону и подножию горы тянулись полоски полей. По краю их стояли ветвистые тополя. А под ними бежал, плавно изгибаясь, словно старательно выписывал заглавную букву, ручей.

Земля самозабвенно праздновала весну. С какой горечью они наблюдали за ее торжеством!

Как им хотелось пройтись по этой красе, шагать, не прячась, по белой ровной дороге, посидеть в тени тополей у ручья, раскрыть полную торбу…

С запада потянуло легким свежим ветерком. Воздух, который он принес, хотелось пить. На мальчика пахнуло морем. Он видел себя на берегу, на песчаной отмели — он ловит рыбу. Вместе с приятелем Мило они поймали пригоршню мелкой рыбешки и пекут ее на углях. Запахло печеной рыбой; губы мальчика зашевелились, на языке был вкус рыбы. Но все это лишь рисовало воображение. Все его существо стремилось туда, на шоссе, к пище. Он вернулся к действительности.

Голый хмурился. С тоской глядел на шоссе. Время от времени он вскидывал веки, словно на что-то решаясь. Но сразу же вслед за этим снова щурил глаза, сжимал челюсти и устремлял взгляд в прежнем направлении.

А солнце медленно и плавно спускалось за гору, знать не зная ни о каких заботах и горестях.

На широком листе в укромном уголке среди зарослей во весь свой рост вытянулась крупная лесная улитка. А может, и полевая — они не очень хорошо в них разбирались. Улитка выставила рожки, выпучила глаза и ловко везла по листу свои пожитки. Крепкий пестрый домик лихо накренился на ее длинном, белесом, скользком теле. По просторной зеленой поверхности листа улитка двигалась торжественно, точно корабль с поднятым флагом. Видно, была уверена, что ей предстоит долгий путь.