Анатолий Марченко - Звездочеты

«Сейчас он скажет, что игра закончена и что пора ехать на допрос в гестапо», — подумала Ярослава.

— Мне хочется помочь вам, — горячо продолжал Штудниц. — Возможно, вам пригодится то, что я рассказал. В Берлине уже распределены посты гебитскомиссаров — вплоть до Свердловска и Баку. В Москву назначен гауляйтер Зигфрид Каше, в Тифлис — заместитель Розенберга Арно Шикеданц.

— Вы располагаете даже такими данными? — недоверчиво спросила Ярослава.

— Да, — не поняв ее иронии, ответил Штудниц. — По-русски это называется делить шкуру неубитого медведя. Но зато какая предусмотрительность! Во всяком случае, мне кажется, вы слишком доверились нам в тридцать девятом. В России мне рассказывали, как действует уссурийский тигр. Заслышав рев самца-изюбра, тигр отвечает ему голосом самки. И тот спешит в пасть. Гитлер не успокоится, пока не нападет, он все поставил на карту — и жизнь, и честь, и будущее немцев. — Штудниц улыбнулся трогательно и беззащитно. — Есть такой афоризм: мое будущее — в моем прошлом. Кто знает, придет день, и мы с вами поменяемся ролями. И в следующий раз уже вы спасете меня, вспомнив, что Густав Штудниц в самый канун войны сообщил вам ценные сведения.

— Вот о чем вы заботитесь! — с иронией произнесла Ярослава.

— Не более чем шутка, — твердо сказал Штудниц. — Я сообщаю вам все это абсолютно бескорыстно. На днях я поеду в командировку на восток и могу подвезти вас почти к самой советской границе, — уже деловым тоном продолжал он. — А уж там вам придется действовать на свой страх и риск. Я знаю, где вы живете в Штраусберге, и могу за вами заехать. Вы согласны?

— Скажите, — не отвечая на вопрос, спросила Ярослава. — Если вы знаете, что я живу в Штраусберге, почему же вы никогда не посетили меня?

— Все очень просто, — сказал Штудниц, удивляясь ее недогадливости. — Я бы спугнул вас раньше времени. И вы не смогли бы сделать того, что уже, наверное, вам удалось сделать.

Ярослава молчала. Предложение Штудница поставило ее в тупик. Ей же надо обязательно увидеть Курта! И без его разрешения она не имеет права действовать самостоятельно. Но Курт не пришел, а если придет, она может поставить его под удар: кто знает, каковы истинные намерения у этого Штудница. Гестапо выкидывало еще не такие штучки!

И все же сведения, которые сообщил ей Штудниц, невозможно было отбросить как нечто не заслуживающее внимания. Ярослава вспомнила разговор офицеров в «Фатерланде». Собственно, они говорили о том же, о чем и Штудниц, только не называли дату нападения. И если Штудниц не лжет, то она обязана как можно скорее передать эти данные в Москву.

— Я расценил ваше молчание как согласие, — не дождавшись ответа, сказал Штудниц. — Поймите, все другие варианты неразумны. Предположим, вы скроетесь, но сразу же попадете в разряд подозрительных. Еще никогда шпиономания в Германии не достигала таких гигантских масштабов, как сейчас. Я желаю вам только добра.

И он позвал дядюшку Шульца, чтобы рассчитаться за ужин.

Когда они снова садились в машину, сосновый лес уже притаился в ночи. Наводя страх на окрестности, ухал филин.

— А вы сейчас совсем такая же, как и тогда, в Поленове, — проникновенно сказал Штудниц.

— Неисправимый фантазер, — откликнулась Ярослава.

Каждый день, проведенный Кимом на гауптвахте, казался ему нескончаемо длинным, тягучим и бесплодным. И если бы не думы о девушке, так внезапно повстречавшейся ему к крепко запавшей в сердце, он совсем бы пал духом. Теперь же мысленно разговаривал с ней, давал волю своей фантазии, рисовал картины новых бед и опасностей, в которые попадала девушка и из которых ее неизменно выручал и спасал он, Ким Макухин.

Ким убедил себя в том, что страшное слово «прощайте», сказанное девушкой, сбудется и что он больше никогда не увидит ее и она останется лишь в его мечтах.

Думал он в эти дни и о возможной встрече с матерью, и все же не мог не укорять себя за то, что даже о матери вспоминает сейчас не так часто и не с таким обжигающим душу волнением, как о девушке, которая жила совсем рядом с ним, Кимом, была ему прежде неизвестной и чужой, а теперь вдруг сделалась необходимой и близкой.

Сейчас у Кима, как никогда, было достаточно времени и для радостных и для горестных дум. Впервые в жизни испытывал он обидное и униженное чувство человека, подвергнутого наказанию. И несмотря на то, что вовсе не рисовался, признавая вину, и внутренне вполне сознавал справедливость наказания, его не переставала угнетать и подавлять мысль о том, что это наказание, каким бы оно ни было строгим, не искупает его вины и не восстанавливает потерянного им доверия. Тем более что он не сказал всей правды ни Жердеву, ни сослуживцам. Чувство раскаяния не давало ему покоя, и даже то, что он нарушил дисциплину не ради себя, а ради девушки, не успокаивало и не приносило облегчения. Особенно мучительно было сознавать, что он подвел младшего лейтенанта Жердева и тот, несомненно, выслушал от командира батареи, а может, и от самого командира дивизиона крайне неприятное внушение. Кроме того, он, Ким, подвел и весь взвод, который занимал в батарее первое место. Кое-кто во взводе строил невеселые предположения: «Ну вот, из-за Макухина теперь и нас в город не пустят…»