Анатолий Марченко - Звездочеты

Жердев без всяких расспросов подписал увольнительную. Ему очень хотелось сказать при этом, что курсант Макухин своей дисциплиной и старанием зарекомендовал себя только с положительной стороны и что он, младший лейтенант Жердев, отпуская его в город, вполне ему доверяет. Но, посчитав, что такие слова, чего доброго, вскружат голову курсанту Макухину, он промолчал и лишь сказал на прощание:

— В двадцать три ноль-ноль быть во взводе. Хоть ползком. Ясно?

— Ясно! — подтвердил Ким.

— Разговор с юной москвичкой? — уточнил Жердев и понимающе улыбнулся.

— Нет, с отцом. — Ким покраснел.

— С отцом так с отцом, — подбадривающе сказал Жердев. — Кстати, кто он, ваш отец?

Ким ответил, что редактор, назвал газету.

— Неужели? — искренне удивился Жердев. — Что же вы мне раньше не сказали?

Ким пожал плечами — с какой стати он должен оповещать всех о том, кто у него отец. Он хотел идти по жизни сам, не опираясь, как на костыли, на поддержку родителей.

— Разрешите идти? — негромко спросил Ким.

— Идите, курсант Макухин. — В голосе Жердева прозвучала необычная теплота. Он долго смотрел вслед Киму, будто от него по тропке, размытой ночным дождем, удалялся не курсант Макухин, а Макухин — редактор известной газеты.

От лагеря до дачной трамвайной остановки Ким пошел пешком. День был пасмурный, безветренный, и дорога не успела высохнуть. Из лужиц выглядывали мокрые листья подорожника, глазастые ромашки. Среди набиравшей силу пшеницы тосковали березы. Кажется, впервые за все время Ким замечал все это, радуясь встрече с природой, длинной дороге и своему одиночеству. Артиллерия была непримиримой соперницей природы, но сейчас она нежданно сдалась, позволив Киму привольно дышать чистым воздухом весеннего русского поля. Каждый день радио и газеты сообщали тревожные вести, но Ким как-то свыкся с ними, зная, что такие вести они приносили и прежде. И даже призывы политрука быть наготове и о том, что «больше пота на ученье — меньше крови на войне», воспринимались Кимом как призывы, всегда, в любое время необходимые в армии, а не только именно сейчас, в эту весну сорок первого года.

Трамвая пришлось ждать долго. Дачники разбрелись по лугу, собирая полевые цветы. Ким одиноко стоял в стороне, пораженный внезапно открытой им красотой ранней весны.

В березовых рощах цвели ландыши, их аромат ощущался даже здесь, на трамвайной остановке. Май был теплый, росистый, с негромкими дождями. Грозы тоже были негромкими — молнии полыхали в почти недосягаемой глазу вышине, посылая на землю слабые всплески угасающего, будто отраженного, света. Приглушенные, усталые раскаты грома звучали в лесах необычно беззлобно.

Все это отчетливо восстановилось в памяти Кима именно сейчас, и он со счастливым чувством порадовался тому, что ничто, чем бы ни увлекался человек, как бы самоотверженно ни отдавался любимому делу, — ничто не может одолеть всесильную мощь природы.

Наконец, громыхая на стыках, к остановке приполз трамвай — два старых, облезлых вагончика. Высадив немногочисленных пассажиров, трамвай, скрежеща, стал разворачиваться по кольцу, собираясь в обратный путь. Боевая, задиристая девчушка — вожатая трамвая — успела на развороте лукаво подмигнуть Киму, но он не заметил этого, и она забарабанила пальцами по стеклу, пытаясь привлечь его внимание. В это время Ким уже вскочил на подножку вагона. Девушка разочарованно нахмурилась, трамвай с ходу рванул вперед, как застоявшийся конь.

Дорога до Приволжска показалась Киму бесконечно длинной. Надвигались сумерки, и Ким вдруг почувствовал себя совсем одиноким и забытым. Он затосковал по своему взводу, по гаубицам, по общей тетради с формулами, по брезентовой палатке, из которой так не хотелось вылезать холодными дождливыми утрами, по Жердеву, которого успел полюбить за причуды и совершенно неожиданные решения. Затосковал так, словно трамвай навсегда увозил его от однополчан, за короткое время ставших родными и необходимыми. «До чего же дьявольский магнит, эта армия», — подумал он, ловя себя на мысли о том, что даже расставания со школой не вызывало у него такого тоскливого непривычного чувства.

Он ехал по городским улицам, когда в окнах домов уже весело перемигивались огоньки. С Волги тянуло прохладой.

Трамвай остановился на незнакомой Киму площади. Пока он расспрашивал у прохожих, как найти переговорный пункт, стало совсем темно. На переговорном пункте толкались люди, кабины гудели от разноголосых и, как казалось со стороны, бестолковых разговоров. Киму пришлось долго ждать, пока его соединили с Москвой.