Анатолий Марченко - Звездочеты

Игорь взметнулся с нар, чиркнул спичкой.

— Что случилось? — Он зажмурил глаза и снова раскрыл их. Желтоватый огонек от спички мотыльком вспорхнул по лицу Ирины и потух.

— Я понимаю, ты устал, измучился, я все понимаю, — сказала Ирина. — Но это пройдет, ты отдохнешь, и пройдет. Главное — верить, верить!

Игорь молчал.

— Скажи, — продолжала Ирина, — скажи честно, ты бежишь от меня?

— Нет, — глухо ответил он. — Я люблю тебя. Как и прежде. Но клянусь тебе: здесь нет нефти! Нет!

— Есть! — убежденно возразила Ирина. — И ты найдешь ее. Вместе со мной. Вместе с теми, кто верит.

— Нет! — зло закричал он. — И уходи! Ты любишь не меня — ты любишь свою проклятую нефть!

«А вот Легостаев, тот бы не отрекся, — неожиданно для самой себя подумала Ирина. — Это даже немыслимо себе представить, чтобы он отрекся».

Теперь, когда Ирина вернулась в Тюмень одна, а Игорь улетел в Москву, чтобы, воспользовавшись приглашением и поддержкой своего старого, чрезвычайно влиятельного друга, осесть в столице, все происшедшее в таежной сторожке казалось ей жалким и никчемным.

Она твердо решила продолжать геологоразведочные работы, надеясь убедить главк в необходимости разведки и зимой, когда можно будет бурить на закованной льдом реке. В докладной записке, которую она составила уже в Тюмени, Ирина доказывала, что именно в зимнее время нужно организовать разведочное бурение на реке и на основе полученных результатов определить масштабы дальнейших изыскательных работ.

Управляющий, прочитав докладную Ирины, молча протянул ей несколько листков бумаги с машинописным текстом. В глаза бросились строки:

«Разведочное бурение на Тавде ликвидировать…»

— Здесь речь идет о Тавде, — глухо сказала Ирина. — А я говорю о Шаиме.

— Закончим войну, — устало сказал управляющий, протирая запотевшие стекла очков, — вот тогда, возможно, возьмемся и за Шаим. Хотя, как утверждает Шестопалов…

— Ваш Шестопалов — предатель! — гневно перебила Ирина.

— Как можно бросаться такими словами? — все так же невозмутимо спросил управляющий.

— Ладно, — вздохнула Ирина. — Только попомните мои слова: нефть из Шаима придет в Тюмень, пусть в двадцать первом веке, а придет!

— Придет, — согласно кивнул управляющий. — Придет, если имеется в наличии.

— А вы тоже… осторожный, — процедила Ирина.

— Вот что, — сухо произнес управляющий. — С меня довольно…

— А он и в самом деле предатель, — как бы удивляясь тому, что раньше могла думать об Игоре иначе, тихо сказала Ирина.

— Не смею вас задерживать. — Управляющий дал понять, что разговор окончен.

Ирина вышла на улицу взволнованная. «В Москву, только в Москву!» — как об окончательно решенном, твердила она с таким упрямством, будто кто-то пытался отговорить ее от этой поездки.

В Тюмени шел осенний затяжной дождь. Небо заволокло сизыми снежными тучами. Мокрые листья плавали в лужах. По деревянным тротуарам стегали холодные дождевые струи.

Ирина поежилась: как никогда прежде, ей стало страшно от одиночества, неприкаянности, от искушения согласиться с теми, кто не верил в сибирскую нефть. Чувство страха охватило сердце еще в тот миг, когда, переступив порог своей тюменской квартиры и заглянув в почтовый ящик, не обнаружила в нем ни одного письма. Ей никто не писал. Да и кто мог писать? С первою дня войны от Семена ни строчки…

Легостаев… Она вдруг остановилась на перекрестке, пораженная не тем, что думает о нем, Легостаеве, а тем, что в сотне шагов от этого перекрестка — та самая школа, в которой размещается госпиталь — его госпиталь. Впрочем, какое это имеет значение? Госпиталь, конечно, на месте, а Легостаева в нем давным-давно уже нет.

«Что же это? — рассуждала она сама с собой. — Нет Игоря, — значит, вспомнился Легостаев? Нет, прошлое не вернешь. А Игорь?.. Хоть и сбежал, но ты все же любишь его! И, может быть, именно поэтому хочется поскорее попасть в Москву?»

И все же что-то влекло ее к госпиталю. Она не верила в то, что свершится чудо и она застанет Легостаева в госпитале, но, поколебавшись, все же пошла к воротам. Казалось, в этом доме никогда уже не будет школы — с ее гомоном, пронзительными звонками, со стукам крышек парт и с записочками старшеклассников, с жаркими спорами учителей и с танцами на выпускных вечерах. Ирине невольно вспомнилась студенческая жизнь, вспомнилась с такой тоской, с какой думают о безвозвратно минувшем времени.

Ирина очнулась от воспоминаний, она стояла у госпиталя. Бывшее школьное здание посуровело и теперь, наверное, навсегда останется таким, даже тогда, когда кончится война.